Three of a kind

Сознание у него блуждало, и говоря строго, Люциус начал осознавать себя от силы в последние дня три — и то мельком, урывками, минут на десять, после чего снова проваливался в сон. Временами становилось в этом сумеречном сознании страшно, хотелось сбежать, но тело ослабло вконец и не слушалось, так что он снова бессильно падал на пол или сползал с постели, а потом и подняться перестало выходить: кажется, его привязывали к постели, но как и чем — он не видел, да и понять не мог. Одно он понял совершенно точно и определенно: здесь было тепло, и не было бесконечного завывающего во всех щелях старой каменной кладки ветра. И это был сам по себе великий дар, так что если с ним и делали что-то страшное, чего он, впрочем, все равно и понять-то не мог, то он охотно готов был простить все за одно лишь это мягкое ощущение обволакивающего тепла. Но постепенно сознание возвращалось: редкими картинками, проблесками. Он видел сына — тот склонился над ним и все требовал чего-то (Люциус все равно его не понял), и невыносимо хотелось сказать ему, как глупо он делает, полностью копируя его самого, и этот до смешного строгий вид, и длинный светлый хвост волос, и шикарная одежда — все это так не шло к нему... Но сил не было. А потом сознание выбросило ему ещё одну картинку — как он пьёт, вцепившись дрожащими руками за стакан с водой, а и кто-то заботливо придерживает его... Грязнокровку Грейнджер! Он уж решил было сперва, что привиделось. Подавился, закашлялся, испугался — она заботливо вытерла рот и грудь платком, как младенцу, даже не спрашивая; он возмущенно промычал что-то, но тут же снова провалился в сон. Сил справляться с ужасной реальностью не было. Да и, в конце концов, не так уж ужасно это и было. В его упростившемся сознании, которое свелось до трех-четырех основных желаний, главные теперь были удовлетворены: тепло, еда и сон. Что касается Гермионы, то она тоже успела привыкнуть к своему пациенту — это помогало спастись от вынужденного безделья и направить свою энергию хоть на что-то; сперва цель выходить Люциуса Малфоя казалась ей сомнительной, теперь значимой и интересной, как ничто другое. И что не нравилось ей, так это отношение Драко. Он редко заходил к отцу, что можно было списать на душевную боль при виде его состояния, но в последний раз ещё и сделал ей откровенно неприятное замечание, наблюдая за тем, как она пытается накормить его: — Не слишком-то увлекайся. Он не скажет тебе "спасибо", когда очнется. Это всегда был человек, который... Тут он умолк, понимая, что говорит лишнее. — Думаешь, он придет в себя? Вряд ли. Но ведь ты сам просил спасти его. — Я хотел избавиться от зримого позора. Если он надоел тебе, Герми, или мешает — просто запри его, наложи чары и наслаждайся свободой. Не приноси себя в жертву. Его невозможно спасти. "Можно только спрятать от чужих глаз", — мысленно закончила за Драко Гермиона. Отношение мужа ей не понравилось. Она возразила, что Люциусу лучше, что он даже сам может просить что-то вместо того, чтобы пугаться и кричать при любой попытке коснуться себя, но Драко лишь отмахнулся. Его попытки беседовать с отцом провалились, а может, он просто привык уже жить без него и сам вовсе не мечтал вновь встретиться с этим не самым приятным для него человеком. Он вышел, обозначив эту свою позицию и дав ей, по сути, карт-бланш на любое обращение с Люциусом, — другое дело, что Гермиона вовсе не собиралась пользоваться этим. А вечером Малфой-старший назвал ее по имени. " Гермиона Грейнджер". Хриплое, безэмоциональное. — Да, сэр. Я замужем за вашим сыном. Он коротко улыбнулся — улыбка ей не понравилась — и тут же снова приготовился уснуть, но она растормошила его. — Идёмте в ванную, сэр. Он ничего не сказал, но сделал хотя бы попытку подняться и запротестовал против Левитакорпуса и смог пройти сам, вернее, держась за ее плечо. Судя по всему, лечебные чары все же подействовали, и это ее радовало: значит, он все же не стал сквибом, и природная магия помогала восстановиться. Его отрешенность иногда пугала, иногда радовала, как сейчас — и все же помогать ему мыться сейчас, когда он, как выяснилось, вспомнил ее имя, было почему-то более неловко. Но руки его еще слишком плохо слушались, и все действия были слабые, неловкие и медленные, как у малолетнего ребенка, так что оставить его наедине в ванной точно не стоило. Кажется, действия были все те же: стащить с него пропахшую потом сорочку и белье; он смотрел безучастно, но раздевать себя позволял. При виде воды вздрогнул снова, но быстро успокоился и откинулся на бортик так спокойно, как сделал бы это наедине с самим собой, прикрыл глаза. Взгляд из осмысленного сменился прежним безучастным. Кажется, ничего сложного в том, чтобы взять губку и взбить пену, не было, но, кажется, давно уже было бы пора хотя бы попытаться сделать это самому — но Люциус и не пытался. — Попробуйте сами, — вложила она ему в руку истекающую пеной губку. Та выпала у него из рук, отчего явственно захотелось его хлестнуть; Гермиона вдохнула поглубже и призвала себя не поддаваться нахлынувшему раздражению. "Он здесь всего неделю, а ты уже требуешь полностью освоиться, все запомнить, и... Вспомни, каким он сюда приехал! — уговаривала она себя. — Тогда он походил на труп, теперь твоя основная проблема — пробиться сквозь этот панцирь молчания. Его всему приходится учить заново, и, что хуже всего, он совершенно не заинтересован..." Она быстрыми движениями проходилась по спине, заставляя поворачиваться так, как нужно, — ему приходилось слушаться, если он не хотел быть обездвиженным: это она сразу дала ему понять, тогда еще, когда он протестовал против воды с криком и попытками вырваться. Иногда проходилось ими пользоваться — тогда, например, когда приходилось заставить его встать во весь рост, стоять ровно и долго он всё-таки не мог. Напоследок ополоснуть чистой водой из душа — и всё, можно было выходить. Но в этот раз Люциус был иного мнения. Он опустился медленно назад, в мутную от пены воду, и лег снова. Было видно, что вода расслабляла его — может, он наконец вспомнил, как это бывало раньше. И ее протест совершенно не вписывался в эту идиллическую картину. Он повернулся, перехватил ее руку — несильно, влажная ладонь соскользнула быстро. Гермиона замерла. Сердце застучало. Вот оно, то, чего она боялась. Дальше он будет протестовать сильней, а в один прекрасный момент просто запустит в нее непростительным. Вот только проблемы от этого будут у них с Драко. Не у него. Какие вопросы могут быть к безумцу? Но вместо этого Люциус вдруг нагнулся к ее ладони и коротко коснулся ее губами. Слабое, еле заметное и мимолетное, касание это походило на удар тока, а не на скромную благодарность, какой являлось на самом деле — Спасибо, — сказал он еле слышно. Гермиона попыталась унять громко стучащее сердце. — Пожалуйста, сэр. А потом он снова погрузился в дремоту, и ей пришлось все-таки извлекать его из ванной, вытирать и переносить Левитакорпусом назад. Но это все, как казалось самой Герми, было куда легче, чем если бы он смог вдруг продолжить разговор.

***

— Он меня узнал, — объявила она Драко вечером. — Вот как? Он возмущался? — Нет... — запнулась она, но быстро нашлась. — Это был скорее мгновенный проблеск разума. Потом он снова не отвечал. — Хорошо, — сказал Драко, но особого энтузиазма в голосе не проявилось. — Может быть, он сможет сам себя обслуживать, но пока еще слишком слаб. — Было бы неплохо. Разговор сместился к другим темам. А на следующее утро Гермиона поняла, что неестественно волнуется перед тем, как посетить спальню Малфоя-старшего. Утром следовали обычно завтрак и попытки сводить его в туалет, но теперь, когда Люциус начал приходить в себя и узнавать ее, все обрело оттенок какой-то редкой неловкости. "По крайней мере, он не набросился на тебя, — сказала она себе. — Вперед. Может, он правда изменился? Может быть, он на самом деле благодарен за помощь?" Это мало походило на прежнего заносчивого лорда Малфоя, да и потом, она не слишком верила в то, что люди могут меняться, но ведь и Драко когда-то презирал её. — Доброе утро. Драко обычно мычал и отворачивался, но Люциус словно ждал ее. Посмотрел из-под полуприкрытых век устало, словно не спал, а размышлял всю ночь, но не сказал ничего. — Сможете подняться? Он покачал головой. Походка была медленной, шаркающей, как у глубокого старика. Потом он ел. Единственными словами за это утро стало "Подержи мне кружку", — тоже просительное и еле слышное, но тоже взволновавшее ее, что она попыталась скрыть за обычным многословием. — Утром мышцы растягиваются хуже всего. Может, вечером сможете встать без моей помощи или даже примете душ сами. Но Люциус не только не хотел, но даже и не собирался. Озвучивать замыслов он не стал. — Прошу тебя. Слишком болят ноги. Он снова поймал ее руку с поцелуем. Улыбка была задумчивая, еле заметная. Наверное, это всё же было излишним послаблением тогда, когда она считала это лишь помощью. Слишком долго не воспринимала ничего всерьёз. Что в нем было такого, чего не было у Драко? Все сравнения уходили в минус: запятнанное имя, клеймо бывшего пожирателя смерти, всеобщая ненависть, море упущенных возможностей, и никаких шансов вернуть все назад, не было молодости, наверное, не было и любви к ней, — Гермиона вообще не была уверена, что он не воспринимает ее как прислугу. Но его не хотелось вовсе с кем-то сравнивать. Отросшая щетина оцарапнула ее. Гермиона отдёрнула руку, пробормотав что-то неловко, но он не отпускал: — Не бойся меня. — Я не... Вы бы побрились, честно. — Подашь мне бритву? Она достала ту, которой пользовался Драко. — И зеркало, — вздохнул он. — Придется подержать. Он поднял на неё взгляд, внимательный, но ничуть не оценивающий. Даже не любующийся. Он смотрел с надеждой — не на то, что она не поможет (здесь-то он не сомневался), скорее, что ответит взаимностью. И это подкупало, надо признать. Робкая бережность, с которой он ее касался, этот чистый взор... "Герми, он — обаятельный негодяй. Никто больше. Он преследует свои цели, первая из которых — изгнать тебя из постели своего сына и из его жизни", — пыталась втолковать она самой себе. Выходило плохо. А потом и вовсе все обернулось совсем иначе. Соглашаться вымыть его все-таки не стоило. Но тогда он вовсе не казался ей особенно привлекательным! С широкими плечами, но все еще очень худой, со светлыми волосами на груди, которые постепенно становились чуть темнее, и в пах сбегала темная узкая дорожка. Обычно по его промежности она проходилась дежурными движениями, но в этот раз замерла, когда сообразила, что уж раз он смог побриться сам, с этим бы точно справился. — Продолжай. Мне нравится, — раздался сверху бархатистый голос. — И не подумаю! Она возмущенно поднялась, прервав свое занятие. Глаза у нее сверкнули, но и возмущенный тон, и тот гнев Люциуса Малфоя, похоже, только сподвигли на дальнейшее. Нет, остаток вечера он был тих и скромен, как мышь, но отныне и в дальнейшем Гермионе стало окончательно и бесповоротно ясно, что он влюблен в нее. И это был не просто плотский интерес: — Сэр, я понимаю, что заключение в тюрьме и это вынужденное затворничество сводят вас с ума. Я вижу ваше, — она запнулась, потому что начинала смущаться сама, — возбуждение. В этом нет ничего постыдного. Хотите, мы вызовем для вас женщину. Тут уже наступил его черед гневно сверкать глазами. — Спасибо, — прошипел он. — Не стоит. Обида на лице была такой непритворной, что Гермиона удивилась. — С вашим мастерством вы давно могли бы вызвать, например, суккуба, а не демонстрировать знаки внимания мне. Я не горничная, не сиделка, не девушка легкого поведения. Не трудитесь демонстрировать ваше внимание. Оно мне не льстит! Она отвернулась в сторону, окончив гневную отповедь. Люциус снова посмотрел в потолок безразличными глазами и вдруг спросил: — Ты и правда любишь его? Моего сына? Или тебе тоже просто польстило его внимание? Это был нехороший вопрос — как обидевший своим предположением, так и, увы, точно попавший в цель. Его рука осторожно притянула ее к себе. — И чем вы лучше? Едва можете встать, но всё туда же. Он не стал спорить и улыбнулся. Наверное, Люциус и сам не смог бы сейчас объяснить, отчего только став женой его сына, эта девушка показалась ему такой необъяснимо соблазнительной. И отпускать он ее не был намерен. Он прижал ее к постели и втянул носом запах кожи. Она с визгом вырвалась. К вечеру за общим ужином ее ждал неприятный разговор с Драко. Сидя тут же и методично разрезая кусок мяса ножом, Люциус делал вид, что все сказанное не относилось к нему, но Драко, очевидно, имел все основания поверить Гермионе. Он был взбешен настолько, что тут же, из-за стола, за шиворот оттащил его вниз, в подвал; Гермиона держалась поодаль, стоя в дверях столовой, но и оттуда услышала, как он упал, прокричала "Нет!" — Драко это, естественно, не остановило. — Пусть посидит здесь. Я запираю дверь и кормить его буду сам. Можешь даже не приближаться. Сказано это было громко, очевидно, с расчетом на Люциуса. — Но Драко! — Замолчи! Остаток вечера сын делал вид, что его отца не существовало. Они сидели за столом, пили чай, смотрели фильм — и все это время Гермиона пыталась представить, что с Люциусом и как там, в подвале. Свет там загорался тусклый; само помещение было маленькое, с голыми цементными стенами, сырое. Правда, всяческого хлама, хотя бы и старых ковров, там было навалом, так что она надеялась, что эту ночь узник проведет без особого ущерба. Но наутро Драко тоже проснулся мрачнее тучи. Мрачно разговаривал с ней короткими отрывистыми фразами, и стало ясно, что он и ее винит в случившемся. Она даже жалела, что рассказала обо всем, хотя иначе поступить было невозможно с ее-то честностью. Едва Драко вышел за порог, она почувствовала невероятное облегчение. Обнаружилось, что он не оставил ключа: подразумевалось, что сама Гермиона открывать его не станет, а Люциус не сможет, — но это были уже мелочи. Она встала у двери в подвал и прислушалась. Было тихо пару минут, но потом кто-то завозился. Она негромко постучала. — Мистер Малфой! — позвала она негромко, будто боялась. Шаги подобрались ближе. — Ничерта не видно. Гермиона! Ты пришла, — сказано это было тоже тихо, но так проникновенно и счастливо, что она тоже невольно улыбнулась. — Да. — Тут в темноте ни черта не видно. — Там есть выключатель слева вверху. Почти под потолком. Неважно. Мистер Малфой, послушайте меня! Мне очень жаль за этот инцидент с Драко. Я не думала, что он настолько выйдет из себя... — Ничего. У нас давно были разногласия. — Но он так хотел вызволить вас из тюрьмы, вернее, забрать... — Хотел спрятать меня подальше. Хотел бы вызволить — вызволил бы давно. У него контроль над половиной счетов, и он давно мог бы нанять адвокатов, — отозвался холодно Люциус. Гермиона задумалась, размышляя, кому верить, — но сейчас для того было не время и не место. — С вами все в порядке? Я могу вас выпустить. Обещаете вести себя спокойно? — Прошу тебя. Она осторожно отперла дверь Алохоморой, еще раз укоряя себя в наивности. Вдруг он злится на нее и накинется? Она сжала палочку посильнее. Дверь отворилась — он стоял в проеме, моргая и щурясь от света, вернее, сидел, поскольку дверь была низкой, и подобраться к выходу но ступеньках, требовалось согнуться в три погибели. Он осторожно вышел, придерживаясь за стену, но далеко не ушел, сел здесь же. — Как вы? Вам плохо? Он помотал головой. — Ничего. Умоляю, не надо этого "Вы". После всего того, что ты сделала — просто Люциус. Она отвела взгляд, чтобы только снова не поддаться этой необъяснимой притягательности. Возразила: — Вы никогда не будете "просто". Для меня вы всегда сиятельный лорд, а я... грязнокровка. — Не надо. — Разве неправда? — снова спросила она. Он снова дотронулся ее руки, больше не решаясь сжимать. — Я ошибался. Это не комплимент; я ошибался не только в тебе — всегда. Когда летел вслед за Лестрейнджами и участвовал в их расправах, когда слепо верил... Она тоже вздохнула. — Можете подняться? Ох, ну и синяк. Только сейчас на свету ей стало видно ссадину на щеке и окровавленный угол рта. — Здорово он спустил меня с лестницы, да? — Вам помочь подняться наверх? — Тебе же тоже попадет от него! Оставь меня! Но она уже взяла его под локоть, и он не стал вырываться. — Он вернется вечером. До этого полежите в более солнечном и сухом месте. Они добрались до спальни, где она хотела его оставить. Задержалась в дверях: — Остальное точно в порядке? Ничего не вывихнули? Дайте, я посмотрю. — Не смею возражать, — и он приподнял край сорочки, снова демонстрируя полосу бледной кожи и полосу темных волос, переходящих в широкий треугольник. Отвернулся вдруг. — Не смотри на меня так. Или нет? Безразлично. Я знаю, что вряд ли могу вызвать ответное чувство. — Не надо. Не мучьте себя и меня. Он грустно усмехнулся. — Я воспринимаю это как часть наказания. Но мне приятно. Очень. — Что? — Само то, что ты смотришь на меня. И, кажется, я всё-таки не противен. Не мог же я совсем потерять чутье? — спросил он словно бы сам себя, размышляя. Он нагнулся, снова осторожно целуя — в этот раз не сверху, а напротив, так что она могла снова видеть его глаза и чуть влажное касание прохладных тонких губ, и быстро отстранился. — Ну вот и все. Можешь запереть снова. — Прекратите, — зло прошептала она. — Я определенно опасен. — Вы шантажист! — возразила она со слезами на глазах. — Провоцируете меня, прекрасно знаете, что в подвале вам не место с вашим слабым здоровьем, и всё равно играете с огнем. Заражаете меня вашим... безумием. В самом деле, как его лицо могло раньше казаться ей слишком сухим и надменным? Губы были тонкими, но его улыбка принадлежала умному и тонко чувствующему человеку. Он мог заставить верить ему, и умел сводить с ума. Она уже с сожалением думала, что его сын не унаследовал и десятой части отцовского великолепия. Нет, он тоже умел манипулировать, но куда более примитивно. — Запри меня обратно, пока не случилось беды. — Нет. Вы слишком слабы, и я не хочу жестокости. — Я бы тебе доказал обратное, но только на своей территории. Догонять по всему коттеджу, пожалуй, и правда не решусь, — усмехнулся он. — Ну, ну, не отворачивайся. Признайся себе честно. Ты же сравниваешь меня с Драко — наверняка. Неужели я проигрываю хоть в чем-то? — Всего я не проверяла, да и не собираюсь. И не сомневаюсь, что у молодости есть ряд преимуществ, а ваше, повторюсь, слабое здоровье... — Не сомневайся, мастерства я не потерял. Он дотронулся до ее руки и прижал к себе, к груди, заставляя пальцами провести от сосков ниже по животу, задержав их в пахе. Кожа и впрямь была шелковистая. Что там; она давно это заметила. Тяжело задышал, но уговаривать продолжить ласку не решился. Зато поднялся, бережно развязывая халат на ней; атласная ткань соскользнула на пол, уже никого не интересуя. Он гладил ее худые, едва округлые плечи, прижимался в долгом поцелуе, прикусывая кожу, так что потом на самом видном месте наверняка образовался бы синяк, но вместе с тем был и нежен. Умел сделать даже больно так, что хотелось просить еще, и любым прикосновением заставлять просить большего. Она чувствовала, как прижимается к животу его достоинство, и могла только гадать, был ли сын его копией или нет. Люциус ограничивался пока одними касаниями и поцелуями — но ей уже хотелось стонать в голос, особенно теперь, когда он уложил ее и нависал сверху, давая иногда прочувствовать всю тяжесть и тепло собственного тела, иногда приподнимался, чтобы откинуть волосы с ее шеи и прильнуть долгим засосом к шее, где билась маленькая тонкая вена. Творящееся казалось Гермионе сущим умопомрачением, стихией, которой нельзя было противостоять, с тем только отличием, что отдаваться стихии этой было приятно. Она перевернулась на спину, и он спустился ниже к ее бедрам, разведенным в стороны — можно было видеть одни светлые пряди волос и затылок. Быстрое влажное касание языка к своей коже, скользнувшее к самому интимному месту, вдоль всех складок, потом резко проникшее в глубь, — и она ахнула от неожиданности. Но это было невероятно, и заставляло забыться полностью. Движения, медленные и дразнящие, сменялись активными... Когда Люциус оторвался, она почти готова была кончить. Перед глазами стояла темнота, голова кружилась. Он поднял ее ноги, разводя шире, привстал на колени сам и, тяжело дыша от нетерпения, потерся об нее горячим, давно стоящим членом. Долгое медленное движение, с которым он вошел в нее, вызвало боль, но та быстро сменилась удовольствием, стоило ему начать двигаться. Каждое неторопливое движение не было ни особенно сильным, ни быстрым, но точным и выматывающе глубоким, достигающим цели. Она уже, наверное, давно и стонала, и выкрикивала его имя — это было неважно. А когда прелюдия сменилась глубокими движениями, и он начал входить в нее все быстрее, почти удерживая ее ноги и бедра на весу, она окончательно поняла, что не в силах ни сдерживаться, ни ждать. Ее уносила волна оргазма, и она даже не слышала ни ответного глухого рычания Люциуса, кончившего позже ее, ни стука входной двери. Одеться они не успели. — Ах вот как. Безумно приятно видеть. Но Драко не было приятно — лицо его пошло белыми пятнами, а голос дрожал. Гермиона почувствовала, как вслед за блаженством приходит опустошающий страх. Сердце упало. Все было кончено отныне и навсегда. Один Люциус как кончил с улыбкой на губах, так и оставался с ней. Оделся неторопливо и лег обратно, более чем спокойным. Гермиона зажмурилась, ожидая нового мордобоя, но вместо этого Драко влепил пощечину ей, и, наверное, не одну, пока Люциус не перехватил его руку. Она взвизгнула, отодвинулась дальше. Хотелось рыдать. Что сейчас будет? Что он скажет? На секунду ей показалось, что пелена спала с глаз: вот он, коварный замысел лорда Малфоя, — переспать с ней и продемонстрировать сыну неверность его жены. Не стоило и сомневаться, чем все кончится. Но Люциус не собирался даже и начинать с этого. Вместо слов "грязнокровка тебе не пара" он зевнул скучающе, демонстрируя, как смешны ему кажутся упрёки сына и заметил вдруг: — Но ведь ты тоже изменял ей. — Чушь. — Принеси думосброс и покажи, что делал вчера так долго? Драко не шелохнулся, но отчего-то заметно порозовел; надо думать, в другое время смущение смотрелось бы мило, но сейчас его перекосило от злости. И, что было хуже всего и чем он подписывал себе приговор — так это молчанием. Просто не находил, чем возразить. Люциус выждал драматическую паузу и, повернувшись к Гермионе, продолжил: — Ты была слишком занята, возясь со мной, верно? Но когда долго лежишь, размышляешь обо всем, что видишь вокруг, начинаешь невольно сопоставлять факты. — Я всё еще не... Она неловко укуталась в одеяло, закрывшись. Драко, очевидно, наконец вышел из ступора и вышел из комнаты, хлопнув дверью. Люциус поднялся, поморщившись, но лишь затем, чтобы дотянуться до палочки. — Как скоро ты сможешь собраться? — Быстро... Что? Куда мы можем направиться? — Ко мне, например. Произнесено это было с такой спокойной улыбкой и таким джентльменским тоном, словно недавней отвратительной сцены не было. Будто он даже хотел извиниться за поведение сына. — Но там ведь все наверняка разорено! — Поможешь мне навести уют. Она колебалась: внезапный порыв казался странным, но заманчивым, как и приглашение. Он повторил, не отпуская руки: — Обещаю не устраивать никаких светских приемов. Будем вдвоем, только я и ты. — Я не из-за них волнуюсь. — Да? А Нарцисса их ненавидела. Он вздохнул. — Это безумство. — Не оправдывайся, — прошептал вдруг он горячо, сев совсем рядом и обнимая ее. — Не оправдывайся перед моим сыном. Перед собой. Просто сделай то, что хочется. Надо сказать, что если Драко казался сухим и педантичным, у его отца был и размах, и обаяние авантюриста. Но Гермиона не была бы собой, если бы с легкостью и не думая бросила всё. Мгновения, казалось, тянулись вечность. — Сомнительный совет от того, кто поступал так всю жизнь, а потом чуть не окончил дни в тюрьме, мистер Малфой, не обижайтесь, — медленно и с трудом проговорила она. Он улыбнулся грустно, но все же смотрел с надеждой. — Я бежал за несбыточным. За призраком великого будущего. И я был наказан.

***

Малфой-Мэнор выглядел запустелым, но ничуть не мрачным. Даже в синеве наступающей ночи казался светлым и невысоким. Внизу все было в хаосе: очевидно, с тех пор, как особняк покидали в спешке и с тех пор, как тут учинили разгром пожиратели, никто не менял здесь ничего. На первом этаже и на лестнице вещи были раскиданы и стоял затхлый запах пыли, но наверху их ждала запертая и совершенно нетронутая спальня и ванная, с высоким сводом, вся в зеркалах, такая, что их парижский коттедж казался в сравнении с Мэнором деревенским домом. Именно там, на широкой постели Люциуса Малфоя, она и провела эту и еще много последующих ночей. Она избегала касаться спальни Нарциссы из уважения перед умершей; а потом две спальни соединили в одну, и неловкость ушла. Восстанавливать все разрушенное — от особняка до социальных связей её мужа — пришлось долго, и еще долгое время у них было как в достопамятной "Норе" Уизли. Магическая аристократия никуда не делась с падением Волдеморта, и поскольку наиболее одиозные ее представители (к примеру, семейство Лестрейнджей) погибли, на плаву осталась наиболее спокойная и терпимая ее часть — и Люциуса, пусть и запятнавшего себя дружбой с темным магом и долгим пребыванием в Азкабане, но все же принадлежащего к этой самой аристократии по праву рождения, приняли охотно, лишь слегка погрозив пальцем. Ему даже удалось снова договориться о месте в Министерстве Магии для Гермионы — а уж продвинуться по службе дальше с ее способностями сложности не составляло. Конечно, сложности были, и близость с бывшим пожирателем смерти многие не смогли ни понять, ни простить. Но ей было чем заняться помимо мыслей о том, что подумают другие. А больше всего она полюбила возвращаться со службы домой в их величественный особняк, хотя ее внимательный взор всегда находил, что еще исправить, и временами ей казалось что Рон был прав, она — никудышная хозяйка, и во всем, к чему она прикладывает руку, хаоса становится только больше... Люциус прижимал ее к себе, целуя и убеждая, что все прекрасно, и вечер переходил в не менее горячую ночь на постели или на диване в гостиной. Надо сказать, сходство с Норой со временем стало выражаться и кое в чем еще: случилось это тогда, когда через два года после рождения долгожданного наследника рода Малфоев и нескончаемой череды поздравительных визитов всех от Минервы МакГонагалл до Гарри с Джинни, Гермиона почувствовала внезапно знакомые симптомы. — Люциус. Нам нужно поговорить. — Мм? — лениво отозвался он сквозь полусон. — Это серьезно! Проснись, наконец! У нас будет еще ребенок! — Ммм... Он не сделал даже попытки оторвать светловолосую голову от подушки. — И ты так спокоен? Ничего не хочешь мне объяснить? — Что, милая? — наконец приподнялся он. — Ты же говорил, на роде Малфоев лежит проклятие, и может появиться лишь один наследник! — Это лишь семейная легенда, милая. Спи, не волнуйся. — Но мы же предохранялись! И как тогда... — Прости. Мне не понравились ощущения от тех маггловских штук, которые ты называла "презервативы". — Так что ты просто тайком снимал их с помощью заклятья? Ты — чудовище, Люциус Малфой. Я тебе верила! Она поплакала немного, правда, не отворачиваясь. Он утешал ее, облизывая иногда свою разбитую в кровь губу... — Я думал, ты догадаешься, что единственный наследник — лишь легенда, особенно, после того как появился на свет Скорпиус. Он ведь уже второй после Драко. Гермиона сокрушенно простонала снова. Как можно было не догадаться раньше?