Three of a kind

Когда Люциус снова пришел в себя вечером, Гермиона бросилась прочь из спальни, чтобы успеть позвать Драко: периоды ясного сознания длились не дольше четверти часа, а ее муж давно сетовал, что не находит времени поговорить с ним. Вскоре Драко сидел у постели отца, оглядывая его ; Люциус всматривался ответным взглядом, сперва блуждающим, а потом все более внимательным, фокусируя его на всплывающих в памяти чертах лица. Он хотел подняться, но рука удержала его, и он дернулся, еле слышно простонав. — Всё хорошо. Ты дома. Но это была неправда! Люциус шарил глазами по потолку и пейзажу за окном и протестующе покачал головой. Хрипло заметил: — Это же не Мэнор. — Я под преследованием в Англии, так что мы уехали сюда и сняли коттедж в пригороде Парижа. — А где мама? — спросил он. Драко помолчал. Признаться, что она давно сбежала с другим? Уж лучше сказать, что она умерла. — Прости, — только и смог выдавить он, отвернувшись. Кажется, Люциус понял его. Тоже замолчал, безучастно смотря в окно, а потом и вовсе задремал, устроившись на боку. Столько было в нем беззащитного, почему-то сейчас до боли тронувшего Драко, что он обнял его порывисто, укрыл одеялом, подоткнув по краям, и вышел, пряча собственные слёзы. Что с ним стало! Тень человека. Драко с радостью посвятил бы ему сейчас все время и всего себя, тем более, что просить о том же самом жену было неловко, хотя и приходилось; но Гермиона была не против, что успокаивало его. Едва выдавалось свободное время, он проводил его с отцом, пытался говорить, если чувствовал, что Люциусу это лишь в тягость, молчал, смотрел внимательно и думал о том, что могло бы вернуть его отца к жизни. Конечно, со временем ужас при виде ванной комнаты и любой смены обстановки у него прошел, но он только замкнулся в себе и замолчал вовсе; слова приходилось вытягивать из него, и редко Драко мог увидеть хоть какие-то эмоции на безжизненном лице. Нельзя было сказать, что он состарился, хотя теплый отблеск волос кое-где превращался в серебристый от седины, и тем страшнее было для Драко, что отец так стремительно теряет всякую связь с миром. Тюрьма словно осталась внутри него. Он выздоравливал, прекратилась и светобоязнь, и он мог уже сам подниматься. Драко с горечью вспоминал времена, когда он сам спускался вниз, аккуратно и щегольски одетый, вспоминал его любовь к тому, чтобы не забыть ни единой мелочи... и не мог сейчас заставить его даже вовремя принимать душ. Мог не вставать весь день, если не одеть его насильно и не отвести под руку вниз за их общий стол, мог мочиться в постель и не отвечать ничего на расспросы, и временами Драко это выводило из себя, хотя все уговоры и окрики не имели никакого воздействия на отца — и правда, кто он такой был после дементоров и тюремщиков? Досадная мелочь, тень по сравнению с ужасами тюрьмы. Гермиона не жаловалась, хотя Драко мог догадаться, как выводит её из себя постоянная неспособность Люциуса следить за собой, тем более после того, как он смог подниматься и двигаться самостоятельно. — У тебя, может быть, что-нибудь с памятью? Отец, — Драко взял его за руку, — уж прости, но ты можешь сам подниматься, сам себя обслуживать, и... — И? — Тут неприятно пахнет, и да, я думаю, что этой ночью ты мог подняться вместо того, чтобы... У тебя есть волшебная палочка, в конце концов! Но он даже не помнил, когда пользовался ею в последний раз. — Скажи мне честно — ты всё ещё болен? — продолжал допытываться Драко. — Да, — раздраженно ответил Люциус, отвернувшись — явно хотел дать понять, что разговор окончен. — Я скажу Гермионе. Пусть она полечит тебя ещё как-то. — Подожди, — он ухватился за его руку. — Это неудобно, и... — Не смущайся. — Я ей противен. Она меня боится. — Вовсе нет, поверь. Она боялась, что ты скажешь, будто она нам не ровня... Люциус вздохнул. По мере того, как возвращалась к нему память, он вспоминал себя прежнего и вновь обретал утраченные черты характера — но старый мир был разрушен, а к новому не привык. Но он вовсе не мог сказать, что этот новый мир ничем ему не нравился, раз уж та, кого он считал несносной выскочкой, тут превратилась вдруг в умную, красивую и достаточно самоотверженную девушку. — Я позову её. Но нужды в этом не было: Гермиона уже сама поднялась к ним, услышав спор. — Помоги ему. И Драко, оставив их, вышел, а она села напротив его постели, но тут же придвинулась ближе, тоже взяв за руку, и от ее касания Люциусу почему-то захотелось вздрогнуть. Впервые с того момента, как он понял, где находится и кто за ним ухаживает, он был достаточно спокоен для того, чтобы рассмотреть внимательно лицо этой девушки, не самое, может быть, породистое и красивое, но проникнутое таким откровенным чувством, от проявления которых он давно отвык, что это не могло не тронуть. Его даже несколько смутило это откровенное сочувствие, хотя оно было и приятно одновременно с этим. А главное — Гермионы он мог не смущаться так, как смущался бы Нарциссы: она была младше его, она была совсем иного и происхождения, и воспитания. — Вы вовсе не противны. Мне даже жаль видеть вас таким, — тут она начала сбиваться и краснеть, но это только шло ей ещё больше, — потому что я помню, как вы изысканно выглядели, как одевались, когда я видела вас в Хогвартсе. Надо же. Он её впечатлял? Похоже, её слова были правдивы. Люциус даже видел на ее лице тень этой давней очарованности первым на ее памяти мужчиной, который был прекрасен и идеален от и до, который следил за собой так тщательно, как никто другой, а теперь не старался даже умыться и сменить белье. — Но я понимаю, сейчас у вас просто нет сил. Скажите честно, у вас всё ещё болит что-то? Не можете быстро встать? Не можете дотерпеть до... Он помотал головой. И правда, это было неудобно, но приходилось ей признаться. — Да, болит... немного. — Можно, я посмотрю? Она стянула с него и одеяло, которым он укрывался, и нижнее белье раньше, чем Люциус успел возразить. Узкая прохладная ручка легла на область внизу живота. — Чувствуете жжение? Она взмахнула палочкой, вызывая диагностирующее заклинание, но оно мало чем могло помочь. — Так бывает, особенно учитывая то, сколько времени вас держали на холодном полу. Со временем всё придет в норму. Мне кажется, можно попробовать помочь мазью, только ее потребуется наносить не совсем, ммм, приятным способом. Он помотал головой. По мере того, как она осматривала его, то поглаживая. то нажимая в паху на какую-то невыносимо болезненную точку, жжение и позывы немедленно облегчиться стали только невыносимее. К тому же, к ним добавились нарастающее постепенно возбуждение, хотя до этого Люциус уверен был, что в сторону женщин способен только смотреть и вообще не рассматривал девушку сына как объект для... Тут он и сам смутился и ощутил, как краснеет, и отвернулся, накрываясь одеялом. Чертова девчонка! Не хватало, чтобы Драко увидел его сейчас. Но это и произошло. И сын, как ни удивительно, отнесся с пониманием. — Позволь ей. Он ощутил, как на поясницу легла та же самая нежная девичья ручка, и успокоился. Вздрогнул потом, когда она, произнеся пару очищающих, достала мазь и медленными движениями пальцев попыталась проникнуть в задний проход. К такому Люциус явно не был готов и запротестовал, но в этот раз на месте его удержал сам Драко. — Потерпи. Для своего же блага. — Просто расслабьтесь немного. Не бойтесь меня. Больно не будет, — пообещала она. — Может быть, даже приятно. Люциус предстать перед ними сумасшедшим, которого нужно держать силком, чтобы вылечить, не хотел, и потому позволил проделать с собой эту унизительную манипуляцию. Но в действенности её сомневался и потому презрительно фыркнул, все-таки раздвигая ноги чуть шире. Но выяснилось, что девичья ручка способна творить чудеса с тем, кто успел уже счесть себя древним ни на что не способным стариком. Ощущение боли сменялось, как ни странно, всё большим возбуждением, острым и проходящим по телу. Он уже бессознательно выгибался, чтобы только ощутить еще раз, как она нажимает на нужную точку внутри. Он тяжело дышал. Переворачиваться не хотелось: ещё пару раз она проедется по его простате, и он просто не сможет сдерживаться. Люциус инстинктивно потерся о ткань покрывала, чтобы избавиться от этого мучительного напряжения, и понял, что кончил под себя. Он выдохнул и расслабился окончательно, отдаваясь во власть прикосновений. Всё остальное было безразлично.

***

По прошествии времени он, конечно, не простил себе этого, но от подобных переходящих всякую грань пристойности процедур отказался. Неважно, насколько всё будет болеть и насколько они будут ему угрожать застоем крови — он просто не хотел показать себе, насколько мечтает снова об этой девчонке. Драко считал, что Люциус преступно безразличен к своему здоровью. — Хорошо, в детстве ты водил меня к лекарю в Мунго силой — теперь я буду делать это. — Драко! — Мне жаль, что ты сам себя наказываешь собственным безразличием. Люциус не отвечал, и Драко скорее не беседовал с ним, а рассуждал вслух. — У тебя был вкус к жизни, было желание делать что-то... Я понимаю, что твои мечты оказались разрушены, но это не означает, что твоя жизнь окончена в пятьдесят лет. Это еще не конец, — он взял его за руку, всмотрелся в его холодные глаза, но тот остался безразличен. — Скажи, что может тебе помочь? Как тебя вернуть? Я готов, наверное, на что угодно. При этих его словах Люциус как-то с неловкостью усмехнулся. — И тебя не смущает, что я при этом хочу твою жену? — Это только физиологический эффект. — А на самом деле я слишком стар и бессилен, чтобы хотеть чего-то? — Опомнись! Ты не древний старец, тебе едва пятьдесят, для волшебника это молодой возраст! Если бы я только мог тебе доказать, что ты способен чувствовать снова вкус жизни, я бы не возражал даже против того, чтобы ты с ней переспал! В конце концов, это просто вид удовольствия, не так ли? — Но она явно будет против. Драко покачал головой. — Ты всегда ей нравился. В конце концов, это даже мой сыновний долг. Право первой ночи, которое ты не использовал. Но учти — только один раз. Люциус снова вздохнул, но теперь это был вздох успокоения и облегчения. Гермиона снова поднялась к ним в спальню и села рядом на его постель. Он лежал на животе, искоса поглядывая и размышляя, договорились ли они с Драко заранее? Ведь неспроста же она надела этот слишком соблазнительный шелковый халат. И под ним наверняка не было ничего, кроме белья. С него стянули покрывало, а ручка легла на его поясницу, снова поглаживая и разминая. Потом спустилась ниже. — Вы не возражаете? О, он не возражал. Люциус вздохнул, убеждая себя, что стыдиться нечего, и повернулся обратно, демонстрируя ещё более явное возбуждение и увеличившийся в размерах член, прижатый к животу. Она всё-таки смутилась, опустив ресницы. Обратилась к Драко: — Что ты скажешь? — Скажу, что ты кажешься прекрасной для нас обоих. Люциус положил ее ладонь себе в промежность, потираясь и заставляя гладить себя, но Драко отнял ее. — В чем интерес того, что ты кончишь за четверть минуты и станешь убеждать себя, что всё нормально. Удовольствие стоит растянуть. И, кстати, я вовсе не готов уступить его тебе полностью. Драко оказался возбужден не меньше его, и скоро Люциус мог наблюдать, как пара влюбленных рядом с ним сплетается в самых нежных объятиях; и это не вызывало, как ни странно, ни ревности, ни обиды, а одно только наслаждение зрелищем процесса. Два юношески стройных тела, взаимные ласки, то торопливые, то тщательные, их взаимная нежность. Драко быстро закончил предварительные ласки, и Люциус уже мог видеть, как она негромко ахнула и зажмурилась, откинув голову. а потом поддалась постепенно ускоряющемуся ритму, отдаваясь мужу в этом темпе, обвивая его талию ногами и вжимаясь в него как можно сильней. Удовольствие, явное и откровенное, было их основной целью, и оно само по себе возбуждало Люциуса всё сильнее. Он медленно ласкал себя одной рукой, но Драко это явно не понравилось. — Потерпи немного, — укоризненно шепнул он ему. — Я... всё равно не смогу участвовать в этой бешеной скачке наравне с вами. — Лежи так, не поднимайся, если тебе тяжело, — и Драко повернулся, обхватывая Гермиону за плечи. — Милая, ты не поможешь отцу? Люциус прикрыл глаза; ему казалось, что только коснись она его — и он кончит сразу. Тем удивительнее было ощутить нежный влажный язык, что коснулся его члена. Она обхватила его губами, вбирая в себя полностью, а потом начала двигаться активнее. Драко не отпускал ее, и они продолжали сходиться в быстром темпе, каждый толчок которого передавался ему, пусть и опосредованно, и она каждый раз прихватывала его член чуть сильнее, то отпуская, то снова позволяя погрузиться в теплую влагу своего рта. Дразнящие прикосновения к головке и к самой приоткрывшейся дырочке сводили с ума. Он запустил пальцы ей в волосы, не позволяя покинуть себя и не давая отстраниться надолго, но пока поглаживал их бережно, пропуская между пальцами шелковистые пряди. Он кончил с тяжелым выдохом, когда был уже на грани изнеможения и не мог сдерживаться. Драко кончил сам не так скоро, но потом лег, привлекая к себе Гермиону и обнимая её. Он не преминул упрекнуть его, но у Люциуса сейчас и впрямь не было сил даже отмахнуться. Он махнул рукой и распластался по постели, ощущая невесомую легкость, которая уносила его выше любого другого удовольствия. — В конце концов, если ты считаешь меня слишком слабым, то можешь помочь сам. В этот раз я не кончу так быстро. Но этот вариант Драко отчего-то с негодованием отверг.