Сатир и Паук

      Они давно уже не называли это ритуалом или таинством. Оба понимали, что это, как работает, и почему никакой мистики и магии не происходило. И уж тем более оба знали, что это не было ни даром, ни проклятием Хтона, а его влияние всего лишь помогло вскрыть извращенность их характеров. И пользовались этим своим не столь уж привычным поводом расслабиться как можно изысканней…

***

      В те вечера парочка иерархов Хтона начала привносить все более и более экзотические элементы и сложные практики в свой досуг. Они давно уже решили отказаться от использования своей опочивальни, ввиду особой разрушительности их действий. И вот, впервые, после месячного ремонта и переоборудования старых лабораторий под самой крышей замка, их площадка была готова.        Грахрас вошел не один. Его вели двое големов, которых еще вчера он сам и создал, и cам же передал полное управление ими своей возлюбленной. Руки сатира были связаны широкими лентами и затянуты столь крепко, что он едва ли мог пошевелить пальцами. Такими же лентами был он и стреножен, концы тянулись за его копытами по полу. В помещении его уже ждала любимая. Аэрахна. До этой катастрофы он и не представлял, насколько любит её…

***

      Немало дней они планировали этот вечер. Почти неделю ушло всего лишь на подготовку помещения и создания снаряжения, да и сам Грахрас потратил добрых три дня на создание послушных воле Аэрахны безликих кукол-близнецов. И вот, этот вечер настал, и горе тому, кто решится их прервать в эти часы!

***

      Аэрахна ждала его, затаившись в темноте их нового убежища. Ей предстояло разыграть сложную роль и, о Хтон, как она предвкушала уже каждое свое действие, каждое слово, каждый взгляд. Тихо перебирая в темноте лапками, она выбивала завораживающий ритм каблуками своих сапожек, специально пошитых под ее измененное тело. Мягко блеснул кинжал, похожий на те, что оккультисты использовали в её ритуалах. И вот, дверь открылась, и три высоких фигуры вошли в зал. Связанный сатир, едва передвигающий копыта из-за пут и двое безликих, матово черных кукол, каждая с четырьмя руками, так похожими на ее паучьи ноги. Время настало.       Уже не Аэрахна-Паучок, а Латунная Повелительница выступила из глубокой тени помещения и мимолетным усилием воли отослала големов стеречь вход в ее логово латуни и паутины. Но сначала они закрепили концы лент, что опутывали сатира, в кольцах на стенах и полу. Грахрас шумно выдохнул, мотнул головой. На какую-то долю секунды его астральные змеи проявились, чтобы тут же исчезнуть, озарив помещение холодным светом. Но это место не терпело иного света, помимо глаз самой Паучихи. И сейчас они горели подобно трем белым огням, что можно увидеть на болотах их родины. И эти огни медленно приближались к козлорогому магу, то загораясь, то меркнув, в такт мыслям самой Госпожи Пауков. И вот ее глаза почти вплотную оказались с ним. И стало мучительно очевидно, насколько сильно они изменились, в том числе и в росте. Некогда на пять уров (три четверти сантиметра) превосходящий свою властительницу Грахрас, был теперь на добрую голову ниже. Но играть со своей жертвой Аэрахне в полнейшей темноте показалось скучным, и она сотворила слабый свет, скорее слепящий, чем раздвигающий темноту зала. Мелкое расхождение с планами, но так было даже интересней. Латунной понравилось импровизировать. Закончив с заклинанием, она неторопливо обошла Грахраса по кругу, всем телом прижалась к его спине и запустила когтистую руку ему в бороду, заставляя того запрокинуть голову назад. Ох, эти рога! Намного более длинные и гладкие, чем её собственный рог, они так и манили ее. И она вновь дала волю чувствам и облизнула один из рогов, на прощанье проверив языком остроту их кончиков. Мягкое ухо Грахраса само собой прижалось к голове, когда сладостная дрожь пробила его тело. Неловко переступив с копыта на копыто, он пролепетал что-то невнятное и подался чуть-чуть назад, туда, где была его любовь. Тщетно, Аэрхана отступила, все так же сжимая ладонью горло сатира, заставив того захрипеть, не то от возбуждения, не то от удушья, а может, и всего сразу. — Ты готов? — слова прозвучали инородно в этом мрачном месте. — Д-да, — тихий голос Грахраса полностью выдавал его волнение, но он собрался с силами и повторил более четко. — Да, готов, любовь моя.        Черный с красным, под цвет ее одежд, на поясе у паучихи, в прекрасной работы футляре, лежал он. Кожаная полоска ошейника привычно легла ей в руку. Сколько раз она надевала подобные на духов, за которыми ей доводилось охотиться? Но этот был особенный. Руны горели по всей окружности подобно огням Хтона, а стоило ей слитным и умелым движением захлестнуть шею милого, — десятки крючков-коготков впились в кожу сатира. Теперь никто, кроме нее самой, не мог бы снять этот символ его любви и преданности, даже сам он. Застегнув же замок, она каплей собственной крови запечатала любую возможность снять ошейник. И замок пропал, растворился в коже, монолитной и гладкой, и знаки торжественно вспыхнули, принимая ее волю. — Люби, — внезапное удушье прервало сатира на полуслове. Он зашатался, словно пьяный, но путы не дали ему упасть на пол. — Неправильно. И за ошибками будет следовать наказание. Ты меня понял… Раб? — последнее слово далось Аэрахне с трудом. Все-таки, несмотря ни на что, она не привыкла еще так проявлять свою любовь к нему. — К-кхак скхажите, Г-госпожа, — пробормотал сатир, изображая смиренный поклон, насколько ему это позволяли ленты. — Вот и славно…        Куклы, оставившие на время свой пост, помогли Аэрахне отвести Грахраса к тому месту, где они собирались провести свой очередной «ритуал». Стол практически ничем не отличался от операционного. Такая же холодная сталь ложа, такой же столик с разными угрожающего вида инструментами, дыхательная маска — иаргес.        Симбиот лежал в специальном сосуде. Давным-давно их вырастили зверолюди, в дар людским врачевателям. Их воздушные пузыри непрерывно фильтровали и перерабатывали дыхание, доставляя смесь прямиком в легкие. Всем прекрасен был этот симбиот, ведь разные его породы могли добавлять разного рода добавки, будь то обезболивающие смеси или лечебные микстуры, но было два изъяна.       Первым было то, что он крайне хрупок, а потому, проникая в тело пациента, парализовывал нервную систему, чтобы никоим образом, случайно или намеренно, не порвал тонкие щупы, которыми он проникал в дыхательные пути. Вторым же было то, что как бы не старались врачеватели, как бы не пытались они изменять составы, но пациент, будучи обезболен и обездвижен, продолжал оставаться в сознании. Но именно этого сегодня они и хотели.       Противные на вид твари, Аэрахна их не сильно любила, но ради любимого и его спокойствия, она в иной раз могла потерпеть причуды своего избранника. Тем более, что не ей цеплять его себе на лицо и разрешать просунуть щупальца глубоко в нос и глотку. Даже от одной мысли о подобном ее передёрнуло. И как люди это терпят еще и добровольно разрешают надеть на себя ЭТО…       Но задерживаться на этих мыслях она не желала, да и внутреннее пламя уже начало жечь ей нутро, подстегивая каждое действие и мысль, направляющие в единое русло все ее помыслы. Тело Грахраса было ее владением, и каждая струна ее плоти и души желала вновь и вновь закреплять за собой это право.       И вот перед нею, нагой и беспомощный, смотря на нее глазами полными почти религиозного поклонения и преданности, лежит Грахрас. И только алая с черными знаками кожа красовалась на его могучей, но такой чувственной шее. Все было готово к…

***

       В дверь вкрадчиво постучали. За секунду опомнившись, Аэрахна схлопнула заклинание света, отослала кукол в дальние углы помещения и прикрыла тело Грахраса его же плащом. И все это буквально в течение одной лишь секунды. Никто бы не позавидовал участи того, кто проявил столь дерзкое вторжение в их вечер. И этим вторженцем оказался презренный слуга, гукес, без рода, племени и зачатков самостоятельного мышления. Оставляя склизкие следы, это существо переступило порог и склонилось перед статной паучихой. Надутые слизью щеки-пузыри мерно покачивались, издавая тошнотворные звуки. — Кто тебя сюда послал, отродье Гельмента, и что это у тебя в руках?        Гукес низко поклонился, показывая свой обломанный рог на макушке и приторно розовую кожу вокруг него. — Вот, госпжа, не велите казнить-ить, не влите! Вино и фрукты, все как прик… — Смерд, как ты смеешь со мной говорить! — противореча сама себе, яростно прервала Аэрахна. — Дай сюда этот поднос и проваливай в свою канаву! -Да, пвелительниц, держт, все каааа квы хотли! — не то пропыхтел, не то промычал гукс.       Смертник. От одного его вида и скверных звуков, что издавала эта неказистая тварь, тугой ком отвращения поднялся к горлу Аэрахны. Даже несмотря на тугие плети ярости, что охватили ее душу, она всё-таки не убила уродца на месте. У нее были другие планы, и пачкать руки в останках этой мерзости в них не входило. Поджав губу, она приняла поднос, что так настойчиво совал ей в руки этот недородок. Гельментово семя, если бы не вино… Куклы черными молниями метнулись к приземистой фигуре и затащили ее в темноту. Чавкающий крик и тишина. Вряд ли этот трутень успел осознать свою смерть.

***

      Хоть вино с фруктами настолько и опередило график, а настроение и самообладание трехглазого гласа Хтона пошатнуло это внезапное вторжение, они решили не заканчивать столь многообещающее действо в самом начале.       Аэрахна крепкими ремнями пристегнула своего суженого за руки и ноги к столу. Как ни была велика его преданность ей, но рефлекторные движения не мог сдерживать вечно никто. Аэрахна не была в особом восторге от последующих шагов, но этот… Этот она лелеяла многие годы, скрывая свои фантазии даже от самой себя. Но пришло время выплеснуть свои страсти, и объектом их стало тело несчастного (или крайне счастливого) сатира. Он лежал перед ней обездвиженным, с руками за головой, полностью открытый, и только его узкая талия была жестко затянута в корсет из грубых ремней. И как сладко пела и дрожала его плоть, когда когти Аэрахны оставляли на его коже красные линии, складывающиеся в абстрактный узор. Это была её подпись. Огромная, сочащаяся кровью, подпись, вздымающаяся пиками и перечеркивавшая саму себя. Отметить кого-то своим знаком — вот в чем заключалось одно из потаенных желаний паучихи.       Маска-симбиот тугим покровом легла на лицо сатиру, но от былого удовольствия не осталось и следа. Только глухая досада с привкусом отвращения. Гельментов гукес, так сломать весь вечер! Аэрахна, тихо процедила под нос что-то несоответствующее ее статусу и происхождению. Настроя как не бывало, и, выждав для приличия ещё тòн-полтора, паучиха освободила Грахраса и от маски, и от кожаного "украшения".        — Да я и сам уже не рад, — Грахрас боязливо потрогал кровоточащую подпись у себя на груди. — Морфик-бальзам там же, где я его оставлял?        — Вот, госпжа, не велите казнить-ить, не влите! Вино и фрукты, все как прик…       — Угу... — сказала Аэрахна отстраненно... Почему они вышли такими.. Недоделанными, мягко говоря? Их же вроде как даже из разумных выращивали... ну насколько реквов можно назвать разумными, хе-хе.       – Может, им духа-надсмотрщика найти? Я мог бы даже заняться, — сатир густо намазал грудь толстым слоем регенерирующей мази. Они, конечно, не сильно боялись заражения, в Хтоне вообще почти нет материальных одноклеточных, но рана достаточно неприятно кровила.       Аэрахна явно загорелась идеей. Ей давно уже хотелось выбраться из этой ставшей неожиданно тесной для нее цитадели и вновь увидеть мир, из которого она пришла. И поимка духа была прямо-таки идеальным поводом наконец-то вырваться из этих каменных стен в родные края.       Остаток вечера они провели, распивая мховое вино под ненавязчивую мелодию, исполняемую куклами-големами, ведя неторопливые беседы о будущем...