Сатир и Паук

      Кокон прорвался не сразу. О том, что это произойдет сегодня, Аэрахна узнала за десяток тонов до самого события. Неподвижный до этого конструкт из паутины и кольев вдруг затрепетал, задергался, будто бы там, внутри, забился в путах дикий зверь, силящийся выбраться из западни. В какой-то мере это было правдой. Действие ядов, которые она намешала в чреве своего возлюбленного, закончилось, и он осознал себя оцепеневшим, в темноте и полностью беспомощным. Сдавленные хрипы полностью заглушили нити серебристой паутины. И не будь его суженная той, кем являлась, не будь ее тело наполовину мизгирским, то не миновать беде. Но даже такой тонкий звук взбудоражил, заставил Аэрахну отпустить дремоту, в которой та провела последние дни. Сейчас требуется действовать точно, ладно и торопясь. От этого зависит станет ли она материю, или же вдовой.       Не бывать этому! Разум еще не обрел прежней четкости, мысли витали где-то вдали, но инстинкты, заложенные в паучьей сути, не упустили и мига, заставив ее когти терзать серебристые нити. Они подобно струнам пели под их лезвиями, но Аэрахна не обращала внимания на тонкие вибрации рвущейся паутины. Скорее, скорее, сатир уже не блеет. Он уже едва хрипит, судорожно втягивая воздух, хотя его лицо уже было полностью свободным и дыханию ничто, казалось бы, не мешало. Или все-таки… мешало. Горло Грахраса распухло, распираемое чем-то изнутри. Чем-то крупным, злым и пытающимся выбраться наружу. Тело молодого сатира, насколько позволяли путы, извивалось в судорогах, похожих на родовые муки. Да отчего же похожих? Избранник ее и правда готовился дать дорогу новой жизни. И эта жизнь не считалась ни с чем, не то, с какими ранами и жертвами будут сопряжено ее появление на этом свете, ни с тем, сохранит ли она своему родителю жизнь.       Из рассеченной неловким когтем брови выступилась кровь, заливая и ослепляя левый глаз сатира. Правый, невредимый и чистый от гемолимфы, бешено таращился в пустоту. Покрытый сеткой капилляров белок был голубовато-серого цвета, почти сливаясь с радужкой. Жертвуя своим телом для их детей, он явно вновь подстегнул уже было застывшие в хрупком равновесии имения. Еще три дня назад красная и жаркая кровь, сегодня едва струилась из ранок, отсвечивая холодным ртутным блеском. Несмотря на всю сложность, всю опасность положения для жизни возлюбленного, Аэрахна всё же посчитала нужным с мясом, с кусками деревянного столба вырвать паутинного полотна и замотать свое лицо плотной тканью кокона. Мертвой она Грахрасу не поможет.       Заплечные змеи задергались, судорожно извиваясь кольцами, ловя своими телами ставшие внезапно лишними и дико мешающими ноги паучихи. Сатир задыхался все сильнее. Первый из плодов их любви, уже показалось из его горла, кляня челюсть в безвучном крике. Он уже не хрипел, только горел единственный глаз в страхе и… Каком-то извращенном экстазе, будто бы он рад подарить эту последнюю службу ей и их любви. И тут случилось страшное. Так и не покинув глотки, яйцо прорвалось. Казалось, тысячи, на деле всего три, тонких лапки- когтя разорвали истончившуюся мембрану узилища и подобно выстрелу взмыли вверх, едва не выбив своей родителнице глаз. Но на этом младой не остановился; венчик когтей распустился, подобно бутону острых лепестков, впиваясь в лицо своего отца, разрывая их, распахивая его челюсти еще шире. Послышался тонкий хруст. Неимоверно сильное и бездумно жестокое их пока еще нерожденное дитя сломало челюсть, заставив ее свободно повиснуть на лохмотьях кожи. Разорванные губы наливались ртутным блеском вперемешку с последними каплями живой крови. Затрещала кожа, когти зашарили в опасной близости от его глаз, оставляя тонкую сетку порезов. Вряд ли эти раны заживут бесследно. И все же, это дало некоторую волю сатиру, позволив ему, пусть не надолго, но вдохнуть полной грудью. С хрипом из порванного в клочья и изувеченного горла доносились исполненный нежностью смех, насколько позволял не менее изуродованный, превращенный в лоскуты язык. В глазах же лишь три доли были отданы боли и ужасу, последняя была отведена безумной, в чём-то скорбной, в чем-то ликующей радости. И сама Аэрахна ужаснулась этой любви. Страх и бессилие обуяли ее, заставив пойти на то, о чем единая мысль, лишь мимолетная идея образа в иной момент у нее бы вызвала лишь страх и отвращение к себе за невольное удовольствие.       Грязным, но вполне себе острым когтем она вспорола ему горло, расселка тонкие кости трахеи, обнажая истрепанные голосовые связки, вываливая миндалины и тонкие косточки, что уже не соберёт воедино ни один даже самый талантливый хирург, ни одна даже самая тонкая магия...       А новая жизнь, казалось, не замечала ничего вокруг себя, продолжала лезть по вновь проторенным дорогам. Вспухло теперь не только горло. Грудь, еще час назад туго обтянутая алебастровой кожей, мягкой, поверх каменных мышц и крепких костей, сейчас напоминала зев некой гельментовой твари. Зубы-шипы пробили путь наверх, кромсая и разрезая тело, не заботясь о боли и повреждениях. И делом паучихи теперь не было спасение красоты. Спасение остатков жизни, что все еще теплилась в Грахрасе стало ее единственной заботой. И острые когти, и обвитые крепким хитином лапы, и ритуальный клинок стали инструментами в этом кровавом рождении. Пускай нутро ее любимого превратилось в кровавое месиво. Пускай от былого величия останется лишь тень, а зычный глас его обратится шепотом — она не даст ему умереть. Только не сейчас и не так. Не от своих же детей, что рождаясь тут же начинали поедать плоть своего прародителя.       Не мешкая и не заботясь более ни о чем, распотрошила она своего избранника. Кровь, теплая и густая, уж начавшая пахнуть смертью, хлынула потоком из открытого чрева, окрашивая багрянцем руки, лицо, грудь, словом, все остатки человеческого, что оставались еще у нее. И было бы ложью сказать, что сие не отзывалось в ней теплой горечью, что рождалось внизу живота, всякий раз, когда внутренняя тьма брала верх над разумом. Отзывалось и схлынуло, когда увидела та, что сотворила. Ребра торчали менгирами, отмечавшими скорбный путь к зиющему провалу на горле, подобно дольмену, впускающему в смертный мир злобных духов. Но не духи, повинующиеся шаманской флейте, покидали свое узилище, а злобное же их потомство окровавленной массой выбиралось к свету Хтона. Из мертвой тьмы чрева отца.       Закричала Аэрахна в горе и ярости. Ведь не хотела она того. Не смела и мыслей допускать о первенцах, ни мимолетного слова о наследниках рода своего. Сам сатир её настаивал на этом дне, и сдалась она. Как бы не просила она повременить, как не просила изменить природе их и заложить семя и плоды их в куклу безликую, настоял он на жертве. И сам же себя в жертву и принес. И кричала теперь она над кровавыми останками, некогда бывшими прекрасным избранником её, в злобе едва не убив детей своих, невольными отцеубийцами ставшими. Не знала она потерь до того и не желала познавать сию чашу горькую. Не хотела, не могла признать смерть его, виня всех в том, и его на жертву отдавшегося, и себя поверевшую ему. И в неистовстве же силой дарованной, едва в прах не обратила кости и плоть дорогого ей мертвеца, Хтон призывая и проклиная за жестокость Его.       Но Хтон милостив, и верных слуг своих, и детей, и последователей своих не отпускает так просто. Билось ещё сердце рогатого жреца Его, текла густая, ставшей ртутной, кровь. Кости в миг почернели, налившись силой, что не жалея, лила Аэрахна, стремясь хоть так поддержать жизнь возлюбленного, отдавая всё, чем некогда одарил их Хтон, отдавая всё человеческое, что оставалось в ней, до дна черпая душу и волю свои. Всё сильнее пальцы ее костинели, теряя былую мягкость, все сильнее исыхало лицо её, теряя былую молодость; но не втуне пропадали ее старания. Не видела она плодов труда своих, но испуганное яростью матери своей голодное потомство видело, как из мертвых восставал отец, и сосуд, и жертва их. Как сростались и кости, и мышцы, и вервия его, серебряными нитями связанные, как красной шерстью поостают плечи его, как шея его из зяющей раны, зияющей же пастью оборачивается. Как мать их, не видя трудов своих, сшивает отца их своей же паутиной крепкой, к жизни возвращая уже не его былого, а вновь родившееся чудовище. И красным пылали очи его, вновь открывшись светом, изумрудный блеск свой утратив.       Но печальных глаз его Аэрахна не упустила. Как во взгляде его читалось удивление и боль. И новый крик нарушил тишину окровавленной залы. Крик радостный, задорный, облегченный... Нарушил, чтобы почти сразу, не разделенным сойти на нет. Ведь не было радости ныне в фигуре, что стояла перед ней. Лишь сожаление и безысходная тоска. —От чего же не весел ты, любовь? Ведь... Ведь я спасла тебя. Ценой души своей, сил своих, всего человеского во мне, но спасла тебя от смерти, от участи скорбной! Аль не нравится теперь облик мой, милый? Или думаешь, зря я вернула тебя таким, каким ты стоишь теперь предо мною, превратив в чудовище и урода? —Не твоя вина, а моя и только моя, — рты Грахраса открывались в унисон; искалеченная, пронзенная тысячью тончайших нитей-паутинок грудь слабо вздымалась в такт словам его. — Не должен был я заставлять тебя видеть это, ни тем более меня в мир этот вновь призывать. Ведь посмотри на меня, что я? Как поступил с первенцеми нашими? Разве дал им своей плоти и крови вкусить? Разве накормил собой до остатка разве быть им теперь полноценными детьми Хтона? Разве волен был дарить им жизнь, чтобы отобрать её? —А должна была я услышать тебя, согласиться на твою жертву? Принадлежит ли только тебе твоя смерть? — гнев вновь задрожал в голосе Паучьей Госпожи. — Не ты ли клялся мне на закате и своей страсте, что жизнь твоя, смерть твоя и семя твое только мне единой и Хтону принадлежит? Не твой ли Путь* на камне высечен? — Мой, и в том иная вина моя, возгордился я, возомнив бессмертным жрецом Его. Возгордился, уверовав в силы свои, и вина моя в том, что подверг риску свою жизнь и свою смерть. Виновен в том, что решил за себя, что отдал себя, будто бы волен был, — рогатая голова склонилась в скорбном раскаяние, и покрытая мехом спина его согнулась, будто удары плетей ожидая.       И вновь невольно запретный огонь обуял их, заставил сблизиться, одного смиренно склонившегося, другую — надменно принимавшую покаяние... Лишь дети их, хилые, окровавленные, жавшиеся к ногам матери своей, вернули им чистоту мысли и жгучий стыд за себя, прогоняющий дурноту нежеланной страсти. Запищали, заскребли когтями о кость и серебро, внимания к себе требуя. Смилостивилась Латунная Повелительница, вмиг прощая неразумных и нерадивых, пустила на спину себе, позволяя паутину, в коей был заключен отец их пожрать. И успокоились они.       Отпустил их страх и горе, злость и радость покинули их, вернувшись усталостью и упокоением. По крайней мере сейчас решать им нужно было только то, кого заклают ради жизни их. Но не в том проблема их, грешников даже пред Хтонов всегда было, есть и будет вдоволь...