Сатир и Паук

      Они всё-таки на это решились. Тянуть смысла больше не было, особенно сейчас, когда они поняли что делать. Всё, что им сейчас нужно было —  три дня времени, укромное место и много еды. Безобразно много еды. Еды, которой им хватило бы на неделю, но которой едва ли будет достаточно на эти три дня, в течении которых никто и ни при каких условиях не нарушит их покой. Они не были первыми из тех, кого столь глубоко коснулся Хтон, и кто осмелился так поступить. Все же, процесс этот был крайне болезненным для мужчин, как физически, так и морально. Хотя, им ли теперь мерить честь и достоинство мерками предыдущей жизни?       В этот раз что-то изменилось в их логове, и даже густой и уютный мрак, едва разгоняемый тусклыми огоньками, не мог скрыть это. Пропал каменный алтарь, который они использовали в качестве ложа. Вместо него появились жуткие металлические стержни, вроде тех, на которых в древности их предки казнили гельментопоклонников, и которые сейчас послужат их делу совсем иную службу. Но даже эта мимолетная ассоциация заставила Грахраса, запнуться, резко сбавить ход и обреченно оглянуться на Аэрахну.       — Может все-таки…       — Нет, — резко перебила его паучиха. — Ты же сам согласился на это. Я не дам тебе мучать себя всю оставшуюся вечность из-за пары тонов страха. Серьёзно. Тем более, поздно уже отступать. Дверь я уже запечатала.       — Ну вот, мда, кто же меня за язык тянул… Ладно, приступим… моя повелительница? — взгляд сатира резко изменился и из испуганного стал масляно-невидящим, как будто одна эта фраза уже ввергла его в транс.       — Так-то, а будешь вредничать — сделаю свое дело и оставлю тебя здесь. Самого. В одиночестве. Ладно, давай выпьем, а то я вижу, тебя совсем что-то растопило.       Мховое вино — лучшее, что можно получить в этих краях. Даже одна бутылка этого напитка стоит как целый отряд боевых сайгридов, а здесь их было не менее дюжины. Им повезло, что именно они являются единственными владельцами плантаций, но даже если им бы пришлось покупать, это стоило бы каждой последней монеты. На вкус слабое и освежающее, оно могло за пару глотков заставить ноги подгибаться, а голову кружиться в такт неспокойным звездам Хтона. Вот и сейчас, стоило Грахрасу только пригубить этого нектара, как страх отступил, давая залихватской уверенности, что всё пойдет по плану. У них все получится.       — Моя повелительница, не хотите ли и Вы отведать благодати? — шутливо поклонившись Грахрас протянул второй бокал Аэрахне.       Даже не посмотрев в его сторону, женщина с паучьим телом приняла вино из рук своего любимого. Ей тоже не помешает глоток храбрости. И уверенности в том, что она собирается сделать со своим… и главное, перестать видеть в Грахрасе не любимого человека, а того, чьим телом она воспользуется для самого грязного и неприглядного.       — Ну что, сосуд, приступаем. Держи, поставь куда-нибудь — вернув опустевший бокал сатиру, всё так же отстраненно глядя в пустоту между кольев, проговорила Аэрахна. — раздевайся и становись в центр. Быстро, козёл, не заставляй свою повелительницу ждать.       Дополнив свой приказ звонким ударом по крупу, она не осталась стоять без дела. Конечно, в данный момент сатир был ее послушной игрушкой, готовой выполнить любой, даже самый мерзкий приказ с радостью… Но паутину плести могла только она. Вот взять того же Илвеша, этот оккультист-ловелас мог и кокон свить сам для себя, но вот Грахрасу не повезло, его дары крайне ограничены. Аэрахне предстоял суровый и сложный труд.       Рогатая фигура в центре зала источала смущение, смешанное с нетерпением. Все-таки, какой же он высокий, подумала Аэрахна. Совершенно голый, покрытый мехом, нетерпеливо стучащий копытом о каменные плиты пола, он был похож на зверолюда с гравюр старых капищ Ланкавра. И только голова, пускай и украшенная изогнутыми рогами, указывала на то, что перед ней, хоть и изувеченный Хтоном, но все же еще человек. Ну, пожалуй, еще и дрожавший в такт дыхания налитый кровью уд, и вовсе уж не характерных для зверолюдов размеров и формы. И Аэрахна сорвалась. Похотливо зарычав, она подобно служителю Илэды, набросилась на своего избранника, опрокидывая его на пол. Не утерпела. Человеческая кожа под мундиром уже горела, каждая клеточка тела возбужденно дрожала.       Но, как бы сильно не унесло ее разум потоком эмоций, ей хватило воли не начать срывать с себя одежду. Она встала, с усилием, будто борясь сама с собой. Они молча смотрели друг на друга, тяжело дыша. И всё-таки, как же он прекрасен, подумалось паучихе, какая удача обладать этой прелестью. Это богатство, эта скульптура плоти, трепетавшая в ее лапах, эта тонкая душа, безраздельно принадлежала ей и сегодня докажет ее право обладать им. По щелчку пальцев спрятанный между реальностью и планом идей ошейник вновь обрел плотность, туго обхватив горло сатира, заставив того мучительно закашляться. Нельзя давать своей собственности расслабляться. И только теперь Аэрахна сочла момент подходящим. Пора было начинать работу.       Почти целый час ушел на то, чтобы сплести колыбель, достойную её суженого. Жесткие и толстые, похожие на канаты, нити чередовались с нежнейшей пряжей, не давая Грахрасу ни единой возможности пошевелиться, но не раня при этом его нежной кожи. Еще час ушел на то, чтобы распалить и так кричащие от страсти тела. Вновь и вновь Аэрахна припадала к жаждущему ее внимания сатиру, дразня, и снова отпуская. И вот, когда казалось, что возбуждение достигло того предела, за которым было только безумие и забытье, она сжалилась над ним. Дала ему то, к чему он так стремился и духом, и телом. Дала любить себя. И все накопившееся вожделение буйным зверем проникло в ее лоно. Вся его животная натура вопила от радости, заставляя его биться в путах несмотря на боль, которую они причиняли. И… Когда боль и наслаждение достигло пика, когда даже Аэрахна потеряла всякую грань разума, в окутавшем их тумане, он сдался.       — Я…хх, я не могу… проститее, ааааргшх!       Их голоса слились в едином реве, подобно грому, отразившимся от каменных стен. Человеческая половина Аэрахны изогнулась в пароксизмах страсти, силой забирая всё, на что был способен был Грахрас. Лапы разом подкосились, заставив её всем весом навалиться на обездвиженное тело возлюбленного. Он не был в силах даже стонать, только хрипло дыша, тонко дрожа в ее руках. В былые времена этим бы их вечер и завершился. Но не сегодня. Сегодня это стало сигналом к еще более изысканному и странному действу. Сегодня они последуют зову своей новой природы до конца.       С трудом привстав на ослабевшие ноги, паучиха отстранилась от сатира, давая ему отдохнуть. Довольная улыбка исказила ее лицо, когда семя Грахраса проникало все глубже, в ее паучью часть. Там своего времени дожидалось самое ценное что у них было. Её будущая кладка, наливавшаяся энергиями хтона уже не первый год.       — Потерпите, мои дорогие, ваше время вот-вот придет. она с нежностью погладила своё паучье брюшко, так, чтобы сатир мог наблюдать каждое движение.       И тут Аэрахну охватил голод, да столь сильный, что разум на тон был утерян. Не будь с ними яств и вина — не миновать беде. И удачей стало бы, если Грахрасу это стоило лишь руки или ноги. Иногда, еще в самом начале их жизни в новых телах, партнеры женщин, тронутых Хтоном, гибли в объятиях своих любовниц, будучи заживо съеденными. И что самое ужасное, смерть их мужей не останавливала хтониянок, и те завершали зачатие новой жизни уже в одиночестве, заполняя бездыханные тела яйцами. Жуткая сторона счастья новой жизни, но предотвратить горе проще простого. Едва успели проклюнуться первые ростки голода, как паучиха со всех своих восьми тонких лап ринулась в дальний угол, где ее уже дожидался богато накрытый стол. Трапеза затянулась надолго, и все это время напряжение, начавшее было сходить на нет, вновь заставило Грахраса скрипеть зубами в сладостном предвкушении. Сейчас он был для нее не более, чем декорацией, приятным звуковым дополнением. Конечно, ведь никто не озаботился тем, чтобы его освободить, а ароматы, источаемые пиршеством его возлюбленной, могли свести с ума даже самого стойкого аскета. Да и трехдневный пост явно не облегчил его мук.       Оторвавшись наконец-то от стола, ныне почти пустого, Аэрахна удивленно уставилась на собственный живот. Буквально час назад нежный, паучий живот ее, безобразно вздулся, теперь напоминал брюхо зараженной твари. Да, она знала, что яйца, получившие свое, скоро будут готовы к рождению, но чтобы перемена была столь разительна… Нет, положительно, она не была готова к тому, что с ней произойдет. Но долго думать над этим ей не пришлось. На смену голода вернулась похоть. Но не та, что заставляла ее тело биться в едином такте с сатиром, нет. Теперь тот огонь что загорался в ней вовсе не заставлял её отдаваться волнам удовольствия. Этот огонь заставил нечто инородное вырваться из измученной изменениями плоти, гоня ее к такому нежному и уязвимому сейчас Грахрасу…       Гнал ее завладеть им, забрать последние остатки их человечности. Сердца бешено колотились, в предчувствии чего-то по-настоящему необратимого и настолько же неизбежного. Она намеренно шла медленно, шаг за шагом освобождая себя от тугих одежд, резко ставших лишними, мешающими дышать. И чем ближе была она к нему, тем сильнее она замедлялась, всё оттягивая и оттягивая желанный момент. Тихо напевая полузабытый мотив, она уже окончательно освободилась от тканей, укрывавших сокровенное. Яйцеклад, которого она раньше стыдилась, за столь явное несоответствие с ее женским станом, теперь казался неотъемлемой частью. Налитый внутренними соками, он был полностью готов к тому, чтобы завершить начатое.       — Милый… у меня для тебя подарок. Ты же хотел поесть? , Грахрас затрясся, не в силах ни вырваться из паутины «колыбели», ни даже вымолвить слова.Уходя, Аэрахна накрепко заплела его, не забыв и лица, оставив ему только возможность дышать. Лишив его малейшей возможности отказаться от задуманного, поддавшись в час слабости страху. Оставив ему право не предать своё решение. Лишив его даже намека на пути к отступлении от того, на что он дал согласие. Даже самые крепкие духом убоялись бы того, что последовало за ее словами.       -Ну, ты что, не рад? Почему ты молчишь, дорогой мой? Ах, не слышу тебя, громче! — сатир изо всех сил замычал сквозь паутину. От этого нити завибрировали, разойдясь волнами зуда по всему телу, сводя с ума еще сильнее. -Ну-ну, можешь не продолжать, я поняла, что ты уже истомился ждать. Ну чтож-ж, приступим? Можешь не отвечать.       Она захватила его тело грубо. Всем телом упала ему живот, походя острыми краями подрывая нити скрывавшие самое «дорогое» что было у ее возлюбленного. Но сейчас не это было ее целью. Сейчас она хотела просто окончательно сломить последний барьер между ними, барьер ведущий к тому чтобы она окончательно овладела им. Склонилась над ним, заглянув в искаженное гримасой страха и нетерпения лицо.       — Хе-хе, а ведь мы забыли кое-что важное. Точнее, я забыла, разве можно ожидать чтобы такой самец шелудивый, ответственно к делу подошёл? Гм.       Щелчок пальцами. Туман, окутавший шею сатира, опал на кожу кольцом тесного ошейника, что вновь было растворился без её на то воли. Огонь в глазах Аэрахны зажегся пуще прежнего. И тут она окончательно отдалась тому, что стремилось взять верх над ее чувством правильного. Она единым движением сорвала паутину с лица Грахраса.       — Ар…хн. повелительница! Не надо, молю, не над-д-до, пожж…       Ну куда там, никто уже не смог противиться ее напору. Яйцеклад, подобно могучему уду, удали не чета грахрасовой, сам нашел вместилище, на полуслове оборвав его мольбы.       — Нерадивый, прими мою милость и не смей перечить воле своей повелительницы! — за словами последовала звонкая пощечина, жаром пронзившая обе их души. Нечто твердое защекотало паучье брюшко и… она не сдержалась. Как не хотелось ей затянуть на подольше момент своего триумфа, но природа оказалась сильней. Жёсткая трубка яйцеклада всё глубже проникала в горло несчастного, заставляя его всё болезненей стонать и кашлять. Но паучиха и не думала останавливаться, только быстрее и жестче двигая телом, захватывая теснее и крепче своего пленника. И вот, когда еще чуть-чуть, и он бы не выдержал, склизкая смесь полилась из нее потоком, подготавливая сатира к его роли. Роли сосуда для их потомства. Яйца, продолговатые и толстые, подобно накормленным тварям Гельмента, проникали в его устланное затвердевшей слизью его избранницы нутро. И тут он не выдержал, ощущая их движение в собственной глотке, их вес внутри себя и как они раздвигают его утробу, взмолился он на свой манер. Счастье быть одаренным ее милостью, семенем новой жизни и честью носить ее в себе, сделали свое дело. Не ожидая от себя силы такой, он вновь принес свою дань своей повелительнице.       — Да как ты посмел, козел смердящий! — И не было предела возмущению ее, и не было границ гнева ее. Вострые когти впились в кожу, открывая кровь, взрезая и оставляя на нем болезненные раны, что в будущем станут шрамами.       Не осталось у них сил более. Опустошенная, Аэрахна едва сползла на пол, с трудом переводя дух. В пустых ее глазах отражалось бесконечное удовлетворение. Но долго прохлаждаться она не могла. Настало время запечатывать сосуд в его коконе, и усталость не должна стать тем что заберет у нее жизни ее возлюбленного и ее детей. И труд, что свершала она часами ранее, казался теперь мимолетным развлечением, в сравнении с тем, что предстояло ей теперь.       Кокон вышел на славу. Тугая серебристая ткань полностью укрывала сатира. Не видно было даже примерных очертаний рогатого, чей трехдневный покой неусыпно охраняла Аэрахна.