Тишина
10 января 2019 г., 21:35
Лязгнуло смотровое окно, и луч света из коридора пронзил сумрак одиночной камеры тюремной больницы, оставляя на бледно-сером в непонятного цвета въевшихся в него разводах постельном белье некрасивые блёкло-жёлтые пятна. Следом вспыхнули и мерзко загудели лампы. Значит, уже четыре часа утра. Скоро придёт медсестра, формально поинтересуется его самочувствием, поставит капельницу. К пяти утра принесут завтрак, сделают укол обезболивающего, которое не особо поможет, но погрузит его изувеченное тело в болезненную дрёму, полную грёз, в которых у него были силы и здоровье, в которых у него ещё были друзья, и они стояли друг за друга горой. В полдень будет обед, в пять вечера принесут ужин и сделают ещё один укол. На этом всё.
Дни слились в одну сплошную серую канитель, вязкую и липкую. Ночи напролёт снился ему то последний бой, то слова Тони Старка о том, что он не заслужил щита, то гибель Баки. Иногда он просыпался в холодном поту и снова чувствовал укол в бедро и то, как горело его «мясо». Кевлар его костюма плавился под струями огнемётного напалма, вваривался в плоть, разрушая кожу и мышцы. Именно поэтому ему сейчас приходилось находиться здесь. В камере не было ничего. Ни телевизора, ни радио, но пока его это и не интересовало. Тело, отвыкшее от боли, от слабости, от того, что способно задыхаться, агонизировало и отказывалась служить. Ноги ощущались сплошной открытой раной, и Капитан Америка лежал на узкой койке, укрытый одним тонким и не спасающим от больничной прохлады одеялом, страдающий от лютой боли, а время всё шло и шло, не принося ни исцеления, ни спокойствия, ни забвения. Приходили из тюремной администрации и зачитали на удивление даже не сильно тронувший приговор — пожизненное заключение (он даже не особенно удивился или расстроился — наверное, потому что ждал чего-то подобного), иногда приходил доктор, но никто особо не озаботился его состоянием. Капитан Америка оказался выброшенным за борт этой жизни, забыт и покинут.
Пожалуй, пожизненного заключения или чего-то сурового в том же духе он ждал — потому и не стал устраивать истерику в знак протеста да и сил на это никаких не было. Равнодушие ко всему, включая собственное будущее, охватило его, и разум его точно находился в подобии анабиоза, длительного сна, а движениями тела управляли одни рефлексы. Память приносила с собой одни ужасы, а размышления о причинах его провала вгоняли в сильнейшее отчаяние, и их лучше было совсем забыть, не позволять себе даже, жить одним моментом, лишь отмечая обстановку, но не выискивая причин. Но, как ни беги от себя самого, а осознание ужаса и перспективы вечного одиночества в антураже строгой больничной обстановки пришло-таки к нему. Пусть не сразу, а через время — но пришло, принося с собой выхолаживающий ужас и обиду. Как они могли так обойтись с ним? Хорошо, он не смог стать таким идеальным, каким видел его Старк, хорошо, пусть он даже допустил провал, но все-таки наказание оказалось слишком жестоким. Словно они разом решили за него все и вычеркнули из списков живущих, заточив здесь без единого шанса на возвращение.
Первые месяцы он ни с кем не общался, потом пытался говорить иногда с медсёстрами, но им, видимо, дали приказ не общаться с героем-предателем. Все молчали, исключая сухие, равнодушные команды, отдаваемые ему, когда его заново учили ходить на сожжённых ногах. И как только бёдра зажили, и он смог немного перемещаться по палате, его препроводили в тюрьму. А он за время долгой реабилитации в больнице надеялся уже, что приговор ему просто пригрезился — но выходило, нет. Благодарность Америки была излишне щедрой. Это даже походило на грубую насмешку и полностью выдавало то, как к нему относились здесь. Его поместили в такую же камеру, в которой содержались преступники, пренебрегавшие человеческими жизнями.
Маленькое тесное помещение два на три метра, бетонная кровать, рядом с которой было сделано забранное толстым небьющимся пластиком окно высотой в один метр и шириной сантиметров тридцать: большую часть ширины занимали рамы, так что само стекло оставалось сантиметров десять, узкое и небольшое, делавшее это окно в толстой тюремной стене похожим на бойницу. В окне этом можно было разглядеть только кусочек неба, серую высокую стену, отгораживающую территорию тюрьмы, и сплошную ровную долину за ней, простирающуюся до мутной линии горизонта, слишком выжженную солнцем и невзрачную для того, чтобы быть хоть сколько-то живописной. Если нагнуть голову совсем вниз, окно давало увидеть еще кусок тюремного двора. закатанного в асфальтобетон — но там, как правило, не происходило совершеннейше ничего, как ни вглядывайся туда, только шея затечет и начнет болеть.
Внутренняя обстановка камеры была так же спартански скудна, как и пейзаж. На бетонной кровати лежал только тонкий матрас без подушки. Унитаз, совмещённый с раковиной и душем, который из-за отсутствия хоть какой-то перегородки или занавески при включении разбрызгивал воду по всей крохотной камере, примыкал вплотную к кровати. Вместо зеркала на стене был прикреплён кусок полированного металла, смутно отражавший контуры лица — что ж, Капитану Америке не очень-то и хотелось смотреть в глаза себе самому; в мыльнице было насыпано порошковое мыло, едкое и неимоверно вонючее. Возможно, это только казалось телу, к которому вернулась астма.
Именно в такие апартаменты был препровождён Стивен Роджерс.
Хмурый надзиратель быстро объяснил ему правила — и проще было перечислить, что ему позволялось делать теперь: дышать и в установленное время строго по расписанию есть и спать. Прогулки предусматривались один раз в день в помещении с единственным турником и раз в неделю на улице.
Капитан Америка только кивнул в ответ на эти инструкции и неловко примостился на край «кровати». От боли клонило в сон, но шестым чувством он понимал, что спать лучше не пытаться. Толстая металлическая дверь в камеру захлопнулась глухо и тихо, даже без щелчка, но пытаться открыть ее изнутри, надо думать, не стоило.
Бывший национальный герой ощутил себя похороненным заживо. Он попытался что-то громко сказать, но в камере не было даже эха, его поглотили толстые стены.
Так потекли однообразные дни его пожизненного срока.
Каждый новый день был похож на предыдущий, как зелёные стручки гороха друг на друга. Не было никакой разницы между ними, и вскоре они слились в сплошную серую череду однообразных действий. Одиночество угнетало, полнейшее и абсолютное: не видно было никого, даже охраны, а еда попадала в камеру через устроенное специальным образом передаточное окно с заслонкой, открывавшейся со стороны коридора.
Каждый день одна из стен в его камере отъезжала в сторону, и он попадал в узкий каменный мешок с установленным в нём турником. Капитан брёл к нему и честно пытался заниматься. Только подтягиваться он не мог — задыхался, отжиматься тоже — было больно. Если бы ноги были хорошо залечены, а бордовые рубцы не тянули кожу, если бы покалеченную руку качественно вправили бы, то, возможно, он и попытался бы тренироваться, а так после нескольких первых попыток, не принесших ничего, кроме ощущения тянущей боли, он просто сидел и рассматривал трещинки на бетонном полу, царапину на верхней грани турника, следы на металле турника, отполированном чьими-то влажными ладонями задолго до его пребывания здесь.
Ровно через пятьдесят восемь минут над входом в его камеру начинала мигать красная лампочка, обозначая, что время вышло, и он поднимался с пола, понимая, что серый его цвет до жути надоел за столь короткое время. Он как будто бы вытягивал все краски, все жизненные силы, все соки из него. Кое-как доковыляв до своего ложа, Роджерс со стоном опускался на него и вытягивал вперёд ноги. Боль пронзала его тело, отвыкшее от сильного напряжения и лишенное прежних, казавшихся ему теперь почти неограниченными возможностей, но он понимал, что таблеток ему не дадут.
В воскресенье, хоть капитан не знал, что это именно воскресенье, его повели на прогулку на улицу — она оказалась страшнее разминки в тюрьме. Во дворе стояла невысокая клетка, в которой нельзя было выпрямиться в полный рост. Мрачный конвоир, одним своим видом отбивавший охоту спросить хоть что-то, сковал его ноги короткой цепью (руки Стива и так были закованы в наручники), и грубо втолкнул его внутрь. В ней и передвигаться-то можно было коротким шагом, не говоря уже о беге или разминке, и еще час Капитан Америка просидел в этой клетке на улице, а потом его вернули в камеру.
Его первоначального спокойного равнодушия и душевной стойкости хватило ровно на месяц. До этого он еще тешил себя надеждами, что они опомнятся и отменят суровый приговор, но чем дальше, тем сильнее стиралась эта надежда, оставляя место лишь отчаянию. Почти что никого, кроме конвоиров, он не видел и, потихоньку сходя с ума, начал мечтать о том, чтобы в камере завелись крысы или мыши, да хоть тараканы. Хоть какая-нибудь живая душа.
Потом он пробовал бросаться на стены, провоцируя охрану на насилие — не помогло, на его протесты не реагировали словами, однако запирали в карцере, сковывая по рукам и ногам без возможности даже встать, так что тело от однообразия позы и холода начинало неметь. Все попытки обратить на себя внимание были бесплодны: здесь к такому привыкли.
Месяца через три он все так же неловко сидел на своей постели, повернувшись к стене и пытаясь расцарапать ее ногтями, но не мог отскрести даже верхний слой грубой рельефной штукатурки, не говоря уже о бетоне. Ногти ломались и крошились, а под ними темными красными каплями проступала постепенно кровь, и капитан, рассматривая ярко-алые её бисеринки, радовался, потому что видел цветное пятно среди серости и пыли камеры. Но кровь сворачивалась, оставляя лишь коричневые подсохшие корочки, и в реальности оставалась лишь все та же серая унылая пыль.
Нельзя было толком понять, когда и куда ускользала реальность. Если бы он жил только прошлым и смог бы смириться с ним, было бы, наверное, легче, но этого не случилось. Он застыл как муха в янтаре. Его не смогли сломать насмешки одноклассников, не сломали и в армии, он не сошёл с ума при испытании сыворотки, он даже не сломался, когда потерял первого друга в жестоком современном мире. Его сломали те, кто должен был бы быть ему благодарным. С каждым днём в мертвой тишине своей камеры он поднимался в тот же миг, когда ярко вспыхивал свет. Сначала он просто сидел на койке и смотрел на кусочек неба, светлого или темного, гадая, какая погода там сейчас, — единственный доступный ему досуг, а потом ложился головой к унитазу и смотрел лёжа, а потом просто лежал, отвернувшись лицом к серой шершавой стене, на которой остались еле заметные царапины от его ногтей, и просто смотрел, даже не думая ни о чем особенно, потому что думать сейчас означало снова вернуться к прежнему отчаянию и истерике, которая заставляла его задыхаться от недостатка воздуха, со слезами, выступавшими на глазах. Истерики лишь вымативали, принося головную боль и тяжелые сны, и не давали больше ничего; и он избегал их. Но бетонная клетка, окружавшая его со всех сторон, выпивала из него крохи тепла и силы. Совсем неприхотливый и спокойный в этой жизни капитан не тосковал по простым плотским радостям, он просто забыл о них и теперь считал секунды каждого дня. Безо всякой надежды на освобождение, но с потаённым алканием скорой смерти, которая всё никак не приходила к нему.
Однажды он поднялся с кровати и со всей силы ударил по толстому пластику окна. Он бил и бил его, пока не разбил кулаки в кровь. Красный цвет посреди безликого, пыльно-серого мира безумно радовал его, и он смеялся счастливым, незамутнённым детским смехом. Он смотрел снова на собственную кровь и пачкал ею стены, но она быстро впитывалась и тоже серела, точно расплываясь. Он рисовал узоры, цветы, и деревья, снова стирая в кровь кончики пальцев, но и эта кровь быстро сворачивалась и приходилось снова расцарапывать эти ссадины и раны, чтобы рисовать.
А потом он читал стихи в пустоту, но уже не ведал, что это пустота. Перед ним сидела его Пегги. Она слушала и улыбалась, и тогда он принимался неловко шутить, пытался завязать разговор, но она никогда не отвечала. Смеялась и уходила, а он кричал ей в след, молил, чтобы она вернулась, но девушка всегда бросала его.
Тишина почти доконала его. Однажды, чтобы заглушить эту невыносимую тишину, он включил кран на полную мощность. Отвратительный, но, надо признать, несколько успокоивший его безумие звук шумящей воды радовал его ровно два часа, а затем тюремщики отключили подачу, а ещё через три часа в оконце, в которое просовывали пищу, вложили плотный сероватый конверт с блёклыми синими печатями. В письме было сказано, что он на три месяца лишён прогулок. Стиву было всё равно, но он с радостью оставил бы бумагу себе, ведь там были слова. Слова из мира людей — как горькое напоминание, что мир еще существует и помнит о нем, он не остался единственным в этом мире и в этих четырёх мрачных стенах, — но письмо отобрали. А ещё через неделю на него стал давить потолок и он почти не спал ночами, задыхаясь и обливаясь холодным потом, смотрел, как бетон медленно опускается на него, грозясь размазать по камере. Тогда он впервые за много лет заплакал.
Он исхудал и осунулся, стриженные почти под ноль волосы ежиком топорщились на затылке, рот очертили скорбные складки, а в глазах погасла сначала надежда, потом жажда жизни и желание бороться, затем пропала даже сама тоска. И в итоге осталась одна пустота. Всё, чего он хотел теперь и ждал, так это умереть.
Шанс представился моментально. Капитан Америка перегрыз себе вены на запястье. Ничего из его затеи не вышло. Мрачный тюремный доктор заштопал его без наркоза, а сам капитан на месяц оказался пристёгнут к кровати с дырой посередине в камере, в которой никогда не гасили свет. Тело его совсем ослабло и когда его освободили, даже не дав принять душ, он плёлся как старик по коридору в окружении охраны. Плёлся и не видел ничего перед собой, и сразу не среагировал на грубый окрик охранника.
— Стоять! Лицом к стене! — реакции не последовало, и Роджерса грубо схватили за плечо. Он вздрогнул, встряхнул головой и замер. Напротив него в тюремном коридоре стоял Тони Старк. Всё такой же энергичный, в дорогом стильном костюме, в сопровождении телохранителей. Он холодно мазнул взглядом по фигуре бывшего своего друга и соратника и снова повернулся к сопровождавшим его лицам, а Стивен заработал месяц карцера. Это было забвение и небытие.
Его раздели и втолкнули в комнату, облицованную белоснежным кафелем, под потолком сияли огромные люминесцентные лампы, а глаза обожгло болью от слишком яркого света, ступни обжег ледяной холод пола. Дверь сзади захлопнулась, и Стивен, подскользнувшийся на входе, поднялся на ноги, понимая, что ему придётся стоять столько, сколько он сможет, просто потому, что сидеть было ещё более холодно. Только сейчас он стал пристально рассматривать рубцы на своих бёдрах и голенях. Неправильной формы, крепко спаявшиеся между собой, они ограничивали его движения, болели, и, возможно, поэтому капитан никогда не думал о сопротивлении. Если бы его захватили враги, он нашёл бы в себе силы бороться, но сейчас такую «благодарность» ему организовали те, за кого он мог бы жизнь отдать. Только на грани сознания билась истеричная мысль: За что? За что с ним так обошлись? Почему его мучают? Могли же просто запереть, но вот так вот… И он страшился ответа. Ведь не «за что», а зачем. Просто чтобы другим было неповадно противиться решениям, принятым «правильными людьми».
На ногах он смог продержаться почти сутки, а потом всё же сел на холодный пол. Его сильно трясло от холода. Каждый вдох давался с болью.
Здесь, в карцере, кормили один раз в день. И три раза просовывали воду, а потом случилась катастрофа. Пегги пришла к нему, и если до этого она видела его только в робе, то сейчас разглядела его жалкого и униженного, со всеми шрамами, с трясущимися руками, синими тенями под глазами. Он закрылся руками и умоляюще прошептал:
— Не надо, прошу, уходи. Не смотри на меня, я жалок.
— Да, ты жалок и слаб, — со смехом ответила Пегги. Она разочаровано глядела, как бывший национальный герой сжимается в холодном углу, пряча лицо в коленях, пытаясь защитить глаза от яркого, слепящего света и скрыть слёзы.
