Сгоревшая звезда

Белизна затопила всё кругом и казалось, что сам Стивен попал в центр снежного бурана. Теперь он ничего перед собой не видел, кроме неприятных ярко-зелёных пятен, вспыхивающих перед глазами. Веки припухли, сосуды полопались, и теперь мутно-голубые его глаза страшно смотрелись с покрасневшими белками. После того как Пегги ушла, в белизне не осталось ничего, даже галлюцинаций. Он сидел здесь уже три дня, только об этом не знал. Времени не было — все оно заключалось в этой непроходившей боли. Стиралась его личность, не оставляя ничего кроме звенящей пустоты и ужаса. Он не помнил уже ни себя, ни того, почему он тут, ни того, как спастись из этого непреходящего кошмара. Когда его увели из этой ледяной пещеры, не оставившей в его памяти ничего, кроме боязни перед той белоснежной пустотой и призраками в своей голове, которые становились все реальнее. Они заменяли Стиву живых людей, которых он не видел. Он мог беседовать с ними, пытаться ловить руками, кричать на них или бить, и искренне удивлялся, когда уже настоящие охранники приказывали ему молчать или тюремный врач вкалывал инъекцию аминазина или снотворного. В нем не осталось больше никакой враждебности — все удивляло его, поскольку собственная память стиралась все сильнее. Он стал послушен, бездумно послушен, его полностью отучили противиться любым действиям, что с ним предпринимали. Его сломали. — … кроме того, данный проект позволит утроить наши обороты в Азии. Мистер Старк? Мистер Старк, вы меня слышите? — Тони вздрогнул и поднял взгляд на говорившего инженера, и хоть мысли его витали далеко, а точнее в одной из самых страшных и охраняемых тюрем Америки — ADX Florence, в которой ему пришлось устанавливать новейшую систему безопасности. И мучил его только один вопрос: каким образом, погибший, как он думал, предатель оказался там? Несмотря на то, что мысли Тони витали далеко, он сделал усилие над собой и вслушался в обращенную к нему речь, пытаясь уловить смысл предложения своего инженера. — Стюарт, я вас понял. Ваш проект увеличит расходы на оборудование в три раза, ещё шесть миллионов потребуется на обучение подходящего квалифицированного персонала. Я рассмотрю ваше предложение в кратчайшие сроки. Встретимся по этому поводу через три недели. В это же время. — Хорошо, — инженер, видя что шеф чем-то озабочен, тихо удалился. Тони покосился на стоящий в углу кабинета щит, ещё раз рассмотрел царапины на его поверхности и задумался. Роджерса он узнал сразу, несмотря на то, что тот сильно исхудал, едва передвигал ноги и, похоже, не осознавал действительности. При виде своего бывшего друга он мог бы испытать злорадство, но почему-то испытал только брезгливость, что в общем-то тоже было неправильно, но сил на сочувствие он в себе не нашёл, поэтому к разбору обстоятельств попадания человека-легенды в филиал Ада, только более чистый, он приступил только через полторы недели после того визита. Сейчас он просматривал списки заключённых той тюрьмы. Капитан в них не значился. Это внушало надежду. Если его там держат в тайне, то он уж точно найдёт, на кого нажать, а после освобождения Стивен пусть катится на все четыре стороны. Дело оказалось до крайности неприятным и непростым. Найти того, кто выдал ордер на арест и тайное сопровождение в тюрьму было просто, ну, с такими финансовыми возможностями, даже удалось разыскать судью военного суда, вынесшего приговор заочно. На этом хорошие новости заканчивались, начиналась скучная рутина. Пеппер помогла через баснословно дорогого адвоката получить материалы дела, и процесс освобождения Роджерса начался. Стивен не знал об этом, на данный момент он был снова водворён в свою камеру, и на сей раз даже не пытался смотреть в окно. Он с нетерпением ждал отбоя, чтобы прикрыть слезящиеся глаза и остаться хоть ненадолго в блаженной тьме. Сидя с адвокатом над материалами дела, Старк начинал нервничать. Волей-неволей, отодвигая обиды, не желавшие сдавать позиций, закрадывались нехорошие мысли. Да и наблюдения не радовали: почему капитан хромал? Что с его глазами? Почему он так вздрогнул на толчок конвоира? Узнал ли он вообще своего бывшего друга? Ему казалось, что не узнал. Может быть, амнезия? Он казался тяжело больным и, что хуже, не было похоже, что тюремная администрация пыталась как-то с этим справиться. Адвокат, наконец, закончил читать дело Стивена Роджерса, вздохнул и заговорил: — Плохо дело. Трудно вам будет. — Почему же? — Старк не любил, когда его пытались водить за нос. Сейчас он решил, что адвокат набивает себе цену. Нужно было сбавить обороты. — Как я понял из документов, над ним не было даже суда. Я уже не говорю про задержание с применением летального оружия. Мои адвокаты разобьют обвинение в пух и прах и… — Добьются только одного. Стивена Роджерса поместят в закрытый психиатрический стационар. Только и всего. — Почему это? — Он в одиночном заключении уже семь месяцев. Его сломали, поверьте, там мастера по этой части. На суд его приволокут сразу, как только назначат заседание, и он будет неадекватен. Его признают опасным для общества и всё равно запрут. Вы это понимаете? — Так и что же нам делать? — Старк резко посмотрел на него: пусть покажет, этот юрист, чего он стоит. — Вы можете освободить его закрытым заседанием суда? Надавите на судью, выносившего приговор, а вторым пунктом сразу добивайтесь опеки над недееспособным мистером Роджерсом. Не поднимайте шумиху в прессе, иначе привлечёте ненужное внимание. — Я подумаю. Не то чтобы он отказывался от еды сознательно или в знак протеста — скорее просто забывал, уйдя с головой в мир этих призрачных образов. Не хотелось ничего делать и соблюдать распорядок; он мог даже помочиться под себя и лежать так, не чувствуя ничего — никакая боль не могла быть сильнее боли от осознания себя запертым в этом Аду навеки. Вставать становилось с каждым разом всё тяжелее и тяжелее, и, наконец, пришёл тот день, когда Стивен не поднялся. Просто смотрел в стену и всё. Он проживал юность, видел центральный парк в Нью-Йорке и даже гулял по нему, но только он пытался дотронуться до деревьев, или попытаться поднять камушек, как всё исчезало — оставалась только камера. Будь он под пытками врагов, он не сломался бы, но у него отняли идею, его веру, его суть, и он медленно сходил с ума. Дверь с лязгом раскрылась. Молчаливый конвоир кинул ему одежду, на этот раз не тюремную робу, а его собственные вещи, правда, без ремня. Всё висело на капитане мешком, штаны приходилось бы всё время подтягивать, если бы Стивена это хоть как-то волновало. Охранник насильно перевязал его ремнём, как веревкой, а потом вывел наружу, то и дело подталкивая в спину медленно шаркающего Роджерса. Его уши заткнули, на голову натянули чёрный мешок, и повели спиной вперёд к машине. Трястись пришлось часов пять, показавшиеся заключенному целой вечностью, и, возможно, он был бы и рад понаблюдать за видами за окном или послушать беседы надзирателей и шофёра, но его и здесь лишили всех возможных чувств. Машина остановилась, его выволокли из неё и долго-долго куда-то вели, потом резко сдёрнули мешок с головы и буквально втащили в зал суда и усадили на место обвиняемого. Сперва он ослеп от моря слепящего света и буйства красок. Слезы потекли из глаз, он растирал их руками, скованными наручниками, и никак не мог привыкнуть к окружающему миру, а жадно озирался, впитывая все, что видел, — и очень быстро ему стало страшно. Слишком много воздуха, слишком громкие звуки, слишком много новых лиц и ярких пятен. Он подслеповато щурился и даже не слышал слов судьи, обращённых к нему. Просто не понимал, зачем его приволокли сюда, и только один Бог знал, каких усилий ему стоило не закричать, моля о пощаде. Он так сосредоточился на гуле внешнего мира, частью которого он больше не являлся, что и не заметил внимательного взгляда чёрных глаз, в которых стремительно менялись эмоции от равнодушия в начале и до ужаса в конце. Тони не мог поверить, что перед ним Стивен Роджерс, так отчаянно дравшийся и едва не убивший его щитом. На смену ужасу пришёл гнев. Любимое детище Говарда Старка, коим Тони совершенно справедливо считал Стивена, было в ужасном состоянии. Он хромал и едва шёл, но у него не было даже костылей, хотя тут уже требовалась коляска. На него грубо кричали конвоиры, он кивал запуганно, пытался передвигать ноги побыстрей, запинался, раздражал их снова… Вид у него был такой, словно все это время ему не давали есть и непрерывно били — так неуверенно двигался он и таким запуганным выглядел. Словно узник концлагеря. Старк не без содрогания подумал, чем окончилось бы все, не приди он на помощь. Смертью? Ее он вовсе не хотел. Красные, воспалённые щёки с несколькими ссадинами, говорили о том, что побрили его непосредственно перед судом, кожа уже успела отвыкнуть от данной процедуры. Под глазами залегли чёрные тени, и сейчас цветущий раньше парень смотрелся старше своего возраста лет на двадцать. Тони видел его вблизи и мог рассмотреть детально, он даже встал поближе, тихо ужасаясь: пожалуй, тогда, в тюрьме, Роджерс выглядел даже лучше, чем теперь. Разглядывая бесцветное и безжизненное лицо, Старк понял, что тюрьма обернулась слишком страшным наказанием для Стивена. Бледность того можно было принять за трупную. Руки дрожали, когда этот человек затравленно озирался по сторонам, как у древнего старика. Он пытался закрыть уши руками, чтобы скрыться от нахлынувших красок, запахов и звуков, как дикий зверь — и все это было слишком жестокими последствиями наказания. Разве Старк мог хотя бы предположить такое. Его надо было вытащить уже давно, если бы только все стало известно ранее. Он волновался насчет того, как Стив отнесется к нему: наверняка будет считать собственным палачом и станет выкрикивать в его адрес громкие обвинения, но он молчал. Будто бы не замечал его вообще. Отсутствующий вид намекал на то, что он уже не в себе, и, может быть, вообще забыл обо всем, потерял и память, и рассудок. Оставалось только молиться, что это не так. Капитан Америка не ответил ни на один вопрос суда, за него это сделал адвокат, нанятый Тони Старком, он не показал никакой заинтересованности, когда судья зачитал первое решение: признать невиновным по всем вменяемым ему деяниям, и второе: признать недееспособным и назначить ему опекуном Тони Старка. Конвой, услышав приговор, освободил теперь уже бывшего заключенного, а судья разъяснял Тони, как законному представителю Стивена, права на компенсацию. Присяжные покинули зал суда, ушёл и судья, Старк подошёл к безучастному бывшему другу и тихо сказал: — Ну, здорово, капитан. Давненько не виделись. Пошли-ка со мной. Он протянул руку, но Роджерс дёрнулся, хотел, наверное, вскочить или отстраниться, а вместо того упал со скамьи, не удержав равновесие. «Что ж, по крайней мере, он не глухой», — подумалось ему. Уж лучше была такая реакция, чем никакой вообще. Он попытался помочь ему подняться, но тот покачал головой, вжавшись в угол за скамьей, и задрожал. Можно было бы поднять его силой и увести под руку: Старк не сомневался, что хоть на руках сможет пронести оставшиеся сотни метров это худое тело, — но привлекать внимание не хотелось. — Сможешь встать сам? Нет? Понятно, — и по телефону улетел вызов. Буквально через пятнадцать минут было доставлено инвалидное кресло, и Стива повезли к машине. Шум города, фырчание машин, гомон людей навалились на капитана страшной лавиной, он дико озирался по сторонам, а когда оказался в автомобиле рядом с Тони, вдруг зажал уши руками, начал кричать что-то бессвязное, метаться и отбрыкиваться от Старка, тот с трудом его успокоил — просто взял и скрутил его, глядя на слёзы, текущие из совершенно больных глаз. — Ну что же ты так? Ведь всё же кончилось. Стивен покачал головой — а может, Старку это лишь показалось оттого, что машину тряхнуло на неровной дороге. И стало ясно, что для него ничего еще не закончилось, а только начинается. И это было страшно. Какое ужасное превращение совершило с ним заключение — теперь Роджерс не выносил ни вида Тони, ни его прикосновений. Стоило догадаться: он считал, что это его инициатива запереть его в изоляторе. И ничуть не сомневался, что Тони освободил его лишь для того, чтобы продолжить свои игры с тем, кого считал предателем. И пока что он не знал, как переломить его недоверие. «Время поможет, — убеждал Старк себя. — Время и лечение. Самое лучшее, какое есть. А даже если разум и здоровье не вернутся… Что ж». Нет, это было грустно, очень даже, но Старку отчего-то забота о Стиве не казалась тяжким бременем. Он всматривался в узкое исхудавшее лицо с провалами на щеках и синяками серо-синего цвета вокруг глаз, в зеленоватую сетку вен под прозрачной кожей, в короткий мягкий ежик светлых волос, которые неизменно стригли под ноль в тюрьме каждые полгода, и чувствовал даже не жалость, а какое-то очень острое и непонятное для себя чувство, желание все понять и исправить. Полностью стереть из памяти его время заключения. А пока что, каждый раз, как он протягивал ему руку и пытался погладить, Стив вздрагивал. Удерживать приходилось с силой. Правда, вскоре шум двигателя и полутьма наступившего вечера успокоили его, и он замер, а потом и вовсе задремал на руках у Тони. И мистер Старк благодарил Бога за то, что Стив не проснулся, когда автомобиль подъехал на крытую парковку загородного особняка, лишь слабо застонал, когда двое телохранителей, повинуясь жестам, взяли его на руки и понесли. Изначально Тони планировал доставить Стивена в башню, выдать ему документы, денег, дать отоспаться и выпроводить восвояси, но теперь он не мог так поступить. Капитана разместили в гостевой спальне. Комната была просто великолепна. Тор заявил бы, что это покои. У правой стены размещалась широкая кровать, укрытая синим атласным покрывалом, панорамное трёхстворчатое окно было занавешено шторами в тон покрывалу. У противоположной стены имелся камин, сейчас не работающий по случаю лета. В противоположном конце комнаты располагался вход в ванную, именно в ванную, а не в душ, и там же была другая дверь, которая вела в туалет. Было решено уложить Стивена на кровать и после уже вызвать врача, даже лучше врачей. Правильнее, конечно же, было бы доставить его в ближайший госпиталь, но Тони не мог этого допустить. Истерика, случившаяся с капитаном в машине, ясно показала, что его лучше не беспокоить. Вид людей в принципе пугал его, а уж людей в форме, ассоциировавшихся с тюремным персоналом, и вовсе. И потом, в глубине души у Старка жила пока ещё вера в то, что всё наладится очень скоро, пусть только Стивен отоспится. «Пожалуйста… Все ведь не может быть настолько плохо!» — просил мысленно он. Врачи должны были прибыть через три часа. Тони повесил трубку и выдохнул. Нужно было что-то решать. Как и всегда в таких случаях, он удалился в кабинет, сел за стол и начал от руки набрасывать план дальнейших действий, что успокаивало его. Сейчас его затапливал гнев и как-то стало всё равно, что там у них вышло в прошлом. Хотелось собственноручно придушить тех, кто довёл его друга до безумия. А ещё он надеялся, что Стивен не проснётся до прихода врачей. Но Капитан проснулся, и, как ни странно, проснулся от того, что чувствовал мягкую кровать, а не жёсткий матрас, чувствовал покрывало. С непривычки оно казалось мягким утягивающим в свою глубину болотом, и он проснулся вскриком, резко поднялся, чего не бывало давно, но вскоре упал: ослабевшие ноги совсем не держали. Он открыл глаза, осмотрелся, и будто бы граната взорвалась рядом. Стало больно глазам, телу, в мозг будто бы ввинчивались тысячи звуков и тресков. Шелест листвы за окном казался громким водопадом, рассеянный вечерний сумрак казался неестественным, помещение слишком большим и от того пугающим. Он упал на пол и забился под кровать, затыкая уши. В привычной темноте было лучше. Каким-то шестым чувством Тони понял, что что-то пошло не так. Он вернулся в спальню и сразу же нашёл Стива, просто часть простыни на кровати была сдёрнута. Он встал на колени, нагнулся и позвал: — Эй, Стив, вылезай оттуда. Капитан не слушал, он затыкал уши и его трясло от ужаса, так во всяком случае думал Тони, и был не прав. Капитана трясло от боли. Ему казалось, что его голова сейчас лопнет, да ещё рубцы на ногах нещадно тянули, будто бы пытались разорвать кожу. Выбитое плечо не давало покоя, но хуже всего был свет. Он будто бы прилип к бледной коже и разъедал её, даже привычная темнота не спасала. Роджерс выкатился из-под кровати и начал сдирать с себя этот свет ногтями. Он бился в конвульсиях, царапая лицо в кровь, потом начал драть себе голые плечи. Он подвывал и никак не мог успокоиться и Старку больше ничего не оставалось, как силой перехватить его руки и прижать капитана спиной к ковру, мягкий ворс которого казался его раздражённой коже жёсткой металлической щетиной. Но громкий окрик сверху вновь заставил его притихнуть. Дрожь колотила, но голос стих, стоило Тони приказать успокоиться. Слёзы против воли прочертили дорожки на впалых щеках, теперь Стив безучастно смотрел в стену и когда Тони уже решил, что тот окончательно обезумел, тихо прошептал: — Мне больно, — голос был хриплый и сорванный, тело придавленное Старком к полу, вздрагивало, и миллионер вдруг ужаснулся. Пришла дикая мысль, что капитана били, возможно, что и насиловали, а он так… Старка затошнило и, давя горький комок, он тихо прошептал: — Где тебе больно? Если я отпущу, ты не будешь себя царапать? Роджерс кивнул, устало прикрывая глаза. Тони осторожно убрал руки и сел рядом, отмечая, что друг его, похоже, привыкший к насилию, даже не пошевелился. Он так и лежал два часа до приезда врачей. На попытки Тони обработать царапины он дёргался так, будто бы его жгли на углях, так что пришлось ждать специалистов. Доктор был препровождён к пациенту, и Тони удивился его профессионализму. Он присел рядом с капитаном и осторожно коснулся тыльной стороны его ладони, тот задрожал: — У вас болит голова? Сильно? — он был посвящён в ситуацию, правда без подробностей, но и знания об изоляции хватало с лихвой. — Позволите помочь вам? — Д-да, — с трудом выдавил Роджерс. Чужие слова тоже обжигали болью. Мозг, казалось, просто разорвёт на части. — Хорошо, я сделаю укол и вы просто поспите. Это было привычно и хорошо, и Стивен кивнул согласно, после чего волны сна унесли его вдаль от всех нападавших на него образов и сотен новых впечатлений. Врач тем временем поднял взгляд на Старка. И взгляд был строгий, чуть ли не злой, совершенно безрадостный. Точно этот первоклассный специалист задавал немой вопрос: к чему он, Тони, решил вообще вытащить этого доходягу и не дать ему уйти спокойно? — Дело плохо. — Я уже заметил, знаете ли. Эти крики, визги, судороги, попытки расцарапать кожу… Он не в себе. — У него очень сильный стресс. Судя по поведению и вашим рассказам, ваш подопечный слишком долго провёл в полной изоляции и самой строгой дисциплине. — Дисциплине? Да его же избивали ногами и морили голодом, я же вижу! И бог весть ещё какие вещи творили с ним. Это нужно опять и… — Ну, непосредственных следов физического насилия я не заметил, но профессионалы их и не оставляют. Но их методы жестоки. Я вижу следы недавнего воздействия чрезмерно низких температур и перенесённого воспаления легких, вижу плохо пролеченные разрывы связок рук и ног, вижу полное отсутствие ухода… Но тюремная охрана и не стала бы истязать его в открытую. Он истощён, у него артрит и другие проблемы с суставами, у него анемия и ещё с десяток болезней, но они поправимы. Здесь вам можно не волноваться. — Не волноваться? Но он же невменяем, он не узнал меня и начал прятаться под кроватью… — Может, оттого и начал прятаться, что хорошо узнал? Слова доктора были жестоким предположением, но он не мог его опровергнуть. — А память вернётся к нему? — Возможно. И даже скорей всего. — А рассудок? — Не могу сказать. Честно? Вряд ли. И таким, каким был, ваш друг вряд ли будет снова. А пока, по его состоянию объективно. Он ведь был психически здоров ранее? — Да… Был. — Сейчас у него отравление аминазином. Его им просто пичкали, чтобы не «буянил» и сейчас я даже не могу с уверенностью сказать, психоз ли у него, или препарат так действует. Я предлагаю форсированный диурез. Тогда препарат выйдет за сутки. — В чём подвох? — тихо спросил Тони, понимая, что так вот просто и легко быть не может. — Такие вещи можно делать только в палате реанимации. — У нас есть три часа? — Да, — после некоторого колебания ответил доктор Томпсон. — Хорошо, палату реанимации смонтируем прямо здесь. Не могу допустить, чтобы он очнулся вновь в казённом учреждении. — Мистер Старк, вы что дурак? — доктора трясло от злости. — Ему надо в больницу. Проще обставить палату так, как вы этого хотите. Если всё пройдёт хорошо, то через пару дней вернётесь сюда. Решайте! — Хорошо, едем в больницу. Только чтобы всё было строго конфиденциально. Хватит с него. — Да я уж понял. Приёмный покой встретил их прохладой. Доктор Томпсон слово сдержал. Выпроводил всех медсестёр и сам настраивал устрашающего вида оборудование. Тони помог переложить бледного Стивена на кровать. Врач зафиксировал правую руку пациента и стал вводить глюкозу, его ассистент, тем временем ставил катетер и закреплял мешок для сбора мочи, поставили капельницу и дальше Тони уже ничего не понимал, настолько быстро и слажено действовали служители Гиппократа. И вот уже бледный капитан был прикрыт простынёй, а доктор звонит кому-то. Через пять минут дверь распахнулась и в палату вошла женщина, покосилась на пациента и присела рядом на стул. Перехватила возмущённый взгляд Тони и властно произнесла: — Командовать вы, мистер Старк, будете у себя на собрании совета директоров, а здесь я командую. Я кардиолог, и буду следить за здоровьем мистера Роджерса.