Пепелище

Раньше здесь был сад. Вилмар мог объяснить, почему не пощадил его. Его предки делали то же: много столетий назад, во время Великого восстания они стёрли с лица земли Чаричьи, город предателей, и земли вокруг обратили в пустошь, и отравили колодцы. Отравлять реку было бы полной глупостью, но в остальном Вилмар последовал их примеру. Брат осудил бы его, но он всегда испытывал нездоровую жалость к врагам и о резне в Чаричьи говорил с горечью. Будто не знал — а ведь историк! — какой ужас она вселила в сердце короля-завоевателя и как этот ужас стал верным оружием восставших. Среди обугленных стволов, на убитой земле Вилмар чувствовал себя превосходно. Не в самой деревне — какая же там стояла вонь... И не у реки, где всё двигалось, мельтешило и раздражало до боли, до неприятной дрожи во всём теле. Его душе всегда был близок высокий, ледяной покой, а все бури, все битвы что, Вилмар начинал и вёл, существовали для покоя, который устанавливался после. Лишь в этом был их смысл. Кто бы поверил, что они для него мучительны. Но к великой тишине можно прийти только через великую бурю. Он пропустил момент, когда на небе появилась первая звезда — аветийская стражница, бледная память о той, что указала славному народу путь к свободе. Она всегда загорается внезапно — для человеческих чувств. Вилмар в эту ночь не мог думать ни о чём и ни о ком, кроме Тойво. Парень не посмел ослушаться. Шёл он скорым, уверенным шагом, время от времени оглядываясь. Вилмар встретил его на той границе, где последние слабые травинки под ногами уступали мёртвой земле. Если бы их видел кто-то, кроме звёзд, то подумал бы, что им обоим не терпится. И всё же Тойво был далёк от радости — Вилмар читал это по его словно остановившемуся, неподвижному лицу, по потухшему взгляду. Покорность, совершенная и абсолютная. —Ты знаешь, зачем я тебя позвал? — он спросил не ради ответа, но чтобы услышать голос Тойво. А голос звучал легко и бодро. — Знаю, марра*. — А у тебя, — Вилмар приблизился к нему, сокращая, уничтожая то расстояние, на котором человек, даже зная об угрозе и неминуемой участи, ещё чувствует себя в безопасности, — у тебя же было? Тойво не отступил, но и смотреть авете в лицо избегал — как бы сквозь смотрел, широко распахнутыми, пустыми глазами. — Я имею в виду с женщинами, — Вилмар счёл нужным уточнить. — Было же? Тойво покачал головой. Это было неожиданно и странно. Вилмар давно избавился от иллюзий: те, кто собирался под его знаменем, были молоды, но попробовать в жизни успели многое. Собственно, за тем они и пришли в отряд — продолжать безнаказанно делать, что хочется. В награду за то, что делать приходилось. — Но мне однажды угрожали, — добавил Тойво. — Кто? — Вилмар удивился. — Взаправду угрожали? — В Лете. Он мог не продолжать. Лету Вилмар помнил прекрасно. Город, где тугкоры не придумали ничего лучше, чем загнать авет за колючую проволоку. Как среди них оказался Тойво с отцом и сёстрами — загадка. Должно быть, дело было в его росте. Высокий — стало быть, авета. Почитаешь Всевышнего и его святых, а не Великую мать — авета. Не хочешь вступать в братство Змея и стрелять по соседям во имя новой, тугкоровской державы — трижды авета, четырежды враг. В Лете погибли все родные Тойво. А ещё — друзья, знакомые. Братья. Лета стала кровоточащей раной — и позором для авет, не сумевших защитить родичей. Войска увязли на востоке, усмиряя проклятый Кви — ещё одно тугкоровское гнездо, а на западе Острова, в Лете и десятках других селений гибли аветы, напрасно взывая к Мисахе, умоляя прийти, помочь, спасти. Святая Мисаха не слышала — или делала вид, что не слышит, стыдясь своей слабости, заглушая крики отчаяния музыкой и весёлыми хмельными голосами. Но не для того Вилмар взялся за оружие, чтобы оставаться глухим. Победой в Лете не грешно было гордиться. Смельчаки, среди которых был и сам Вилмар — марра — в сумерках пробрались в город, и восход аветийской стражницы в ту ночь возвестил начало боя на улицах. Одновременно оставшиеся за городом бойцы пошли на штурм. В Лете они гуляли три дня, не особенно стесняясь освобождённых узников. А затем обратились к соседним Верту и Гнаде. Верт дрался до последнего мужчины, Гнада сдалась сразу. Судьба их была одинакова. Не великие тугкоровские твердыни. Спасённых, освобождённых — не тысячи, запад Острова не очищен от мятежников, но всё же тогда к Вилмару пришла слава. И впервые она затмила славу Зорко. Скупая Мисаха, считавшая каждый патрон, переданный отряду Вилмара, сделалась вдруг сказочно щедра. Как встречала его! Напротив Дворца совета Мисахи, на несколько зданий, развернули портрет — спасителя, героя. Польстили, конечно, сделав глаза, как у брата — ясными, лучезарными. Что-то подсказывало Вилмару, что тугкоры будут помнить именно его глаза, такими, какие они есть. Как кровью, налитыми тяжёлым золотым светом. Народу собрались толпы — он и не видел столько никогда. Они кричали его имя, бросали под ноги цветы. Женщины прорывались через охрану, обнимали, целовали его — по-настоящему, жарко, а он стоял, оцепенев, не в силах пошевелиться. Глава совета приветствовал его поцелуем мира и приколол ему на грудь звезду святой Минны. К тому времени Вилмар еле стоял на ногах, поэтому на колени перед Знаменем Гнева он упал — и коснулся губами прохладного шёлка, словно испил воды. А толпа всё бесновалась — огромный, до небес, пожар. Вилмар не мог любить огня — слишком живой, переменчивый. Но и ненавидеть не мог. Огонь оставлял после себя такой желанный для Вилмара пепел. Музыканты сложили о его победах две песни, и они всю ночь гремели по городу. Сам Вилмар в то время лежал на диване в квартире брата. Лежал, опустошённый, слушая грохот за окном и медленно погружаясь в забытье, растворяясь в нарастающей, как шум больших вод, тишине. Все любили его, все были довольны им. Все — кроме брата. Зорко присел рядом и спросил: — Я могу понять Лету. Но Верт, но Гнада? Брат мой, что же ты делаешь? И Вилмар ответил ему слабым голосом, но твёрдо: — Спасаю наш народ. В столице он пробыл недолго. Марру ждали его бойцы. Среди них — Тойво. Ему не нужно было объяснять, почему тугкоров нельзя оставлять в живых — лишь в редких, исключительных случаях. Легко принял он мир Вилмара, где говорят «зенивы»*, а не парламентёры, где не щадят ни малых, ни седых, а деревни и сады сжигают до пепла. Где тугкоровские пленники долго кричат перед смертью, расплачиваясь за крики и боль авет, а твой марра может позвать тебя среди ночи заняться любовью. Тойво стоял перед ним, вытянувшись в струну. Вилмару пришлось сделать усилие, чтобы отогнать мысль — а ведь он собирается закончить начатое тугкорами. Кто ещё мог внушить парню, что с ним могут вот так просто сделать всё, что пожелают? Дикие вещи творились в тугкоровских лагерях для пленников. Вилмар обнял Тойво за шею, притянул к себе. — Поцелуй меня. Это же ты умеешь. И в следующий миг готов был поклясться, что ошибся. Тело — совсем деревянное. Наверное, от напряжения. И губы Тойво никак не хотел разжимать. Может, что-то в нём было не так? Тойво вздрогнул, почувствовав руку Вилмара за поясом — и, через мгновенье, ниже. Сердце парня застучало так бешено, что теперь авете казалось, будто бьётся оно уже в его груди. Но зато теперь он мог поцеловать Тойво, как хотел. — Марра, — Тойво неловко дёрнулся в его руках. В глазах плеснул страх — и это было лучше пустоты. К пустоте ещё нужно прийти. Если бы кто-то взял тугкоровское селение, сжёг сад раньше авет, Вилмар почувствовал бы себя ограбленным — и никогда не остановился бы здесь. Вилмар Ар-Нелл — не падальщик. Опустошённого, замершего, со стеклянным взглядом Тойво он, может, и отпустил бы от греха подальше. Живого, напуганного — никогда. — А теперь — на колени. Так — резко, холодно — Вилмар отдавал приказы. И не было ещё случая, чтобы они не выполнялись. И Тойво подчинился. Отвёл только взгляд, чтобы не видеть, как марра расстёгивает ремень. Вилмар ждал, что парень попросит о пощаде. Это не изменило бы ничего, но ведь неплохо послушать, как тебя умоляют остановиться. Нет, промолчал... Вилмар взял его за волосы — светлые, лёгкие, до плеч. Чудесные! А Тойво — должно быть, невольно, потому что иначе это тянуло на самоубийство — попытался отстраниться. Вилмар не позволил. Он привык к тому, что нежеланен. К тому, что его отвергают — всегда, и всегда он вынужден пробиваться, добиваться, брать силой то, чего заслуживает. Даже небытие не принимало его просто так, требуя пожаров, требуя идти и идти, бить и бить. Но, сломив чужую волю и навязав свою, он достигал победы и делался тем, кем хотел быть. Скоро станет совсем хорошо — здесь не нужно торопить. Потом Вилмар открыл глаза — ему непременно нужно было видеть. Ночь украла цвета, и тёмные пятна на щеках Тойво, эти пылающие знаки стыда, слишком походили на кровоподтёки. Его желание уползти прочь, спрятаться было понятно и сладко для Вилмара. Авета прилёг на землю — ноги подкашивались. Тойво он так и не отпустил, и тот, смирившись, уткнулся лицом ему в колени и тихо заплакал. Плечи его дрожали под рукой Вилмара, и это было то, что нужно. Приятно. Не раздражало. Он лежал, как труп. Если бы Тойво знал об этом и хотел отомстить, то убить авету не составило бы для него труда. — Ну хватит, — сказал Вилмар, когда речь вернулась к нему. Где-то очень далеко — но только не внутри, не в его душе, не в его застывшем сознании — шевельнулась мысль: что дальше? Что будет с Тойво? Утопится в реке? Повесится на собственном ремне? Верно, так. Или из своей зенивы застрелится. А может, попросит об этом его, марру. И никто в отряде не спросит, куда пропал Тойво. Не спросят же! Ушла с небес аветийская стражница, погасли остальные звёзды. Угольный мир обратился в тускло-серый, и ясно стало, что вокруг — лишь пепел. — Я могу идти, марра? — едва слышно, полушёпотом спросил Тойво. — Иди, — Вилмар поднял голову. — А спросить? — Спроси. Тойво попробовал встать, но его повело влево. Вилмар засмеялся. Хрипло — что-то мешало. Что-то в груди. — Зачем, марра? — похоже, громче он просто не мог. Авета не знал, что ему ответить. — Как тебе сказать, Тойво... Это приятно. — Нет. Парень сделал шаг — пошатнулся, словно пьяный. — Тебе как? — спросил Вилмар. А ему самому — как? Видеть эти помутневшие серые глаза, это круглое, припухшее от плача лицо, воспалённые губы. Авета не мог понять, не мог дать себе ответа и отчёта. — Когда всё началось, — Тойво сжал и разжал кулаки. Не от злости — какая уж там злость! — а словно проверяя, слушаются ли его руки. — Когда всё началось, — голос его срывался, — мы ждали Зорко. — А пришёл я, — Вилмар улыбнулся. — Но я тоже Ар-Нелл. И один на всех нас — морской узор. Тойво... Ты же... Останешься? — Останусь, марра. Останется — Вилмар знал, что Тойво не сможет солгать ему, даже если захочет. Вопрос лишь один — надолго ли его хватит. А его самого, их всех — надолго ли?