нет, это не вальс

Внутри Киаран плещутся не горе и печаль, нет. Киаран до горла полна злобой, яркой и горячей почти как пламя — но всё остаётся внутри, за гладкой безмятежностью фарфора, за ласковой синевой одежд. Ей хочется, чтобы перестало гореть в груди за рёбрами, там, где боль нежно кусает её, с каждым новым ударом сердца повторяя: «он мёртв, мёртв, мёртв». Теперь — навсегда. Теперь не будет даже надежды, что можно вытащить из глубин Бездны за вечно растрёпанные тёмные патлы, отхлестать по щекам, чтобы стереть мягкую полуулыбку, что можно вытряхнуть из разваливающихся доспехов и от души повалять по гладким мраморным плитам Анор Лондо… Глаза жжёт не от слёз — а от того, что Киаран зажмуривается сильно как только можно, пока не поплывут цветные пятна под веками. Воспоминания хаотично всплывают в голове: долгие прогулки по Саду Корней под луной, хулиганские прыжки по балкам на головокружительной высоте, только чтобы вдвоём посмеяться над бессильным раздражением Орнштейна, ласковые глаза Арториаса так близко, что видно каждое пятнышко на радужке. Злость вспухает от этих воспоминаний, что огонь, подпитанный душами; Киаран прижимает руки к груди, откуда рвётся наружу наполненной яростью крик — как, как ты посмел бросить меня?! Почему ушёл один, ведь не было в тебе и капли тьмы, достаточной чтобы хотя бы противостоять Бездне, не говоря о том, чтобы бросить ей вызов. Хочется расколошматить дурацкий каменный даже не монумент — надгробие скорее, под которым нет ничего, только хрупкие лепестки белых цветов да обрывок плюмажа со шлема на постаменте. Киаран помнит, как Арториас почти всерьёз обиделся на неуклюжую шутку и не поворачивался спиной к ней ещё пару дней. Слишком поздно случилось всё — будь у неё хоть пара лишних недель, разве отпустила она бы своего рыцаря одного? Почему не пришёл он тогда, не предупредил, что уходит в самое средоточие скверны и человечности — Киаран в бессильной ярости смеётся, сухие звуки неохотно выходят через сжатое горло, почти не тревожа звенящей тишины амфитеатра. Она даже рада тому, что не видела Арториаса таким — сломанным и запачканным, и уверена, что и он бы не хотел. Киаран почти благодарна нежити, милосердно оборвавшей его страдания; но ничего не может поделать со жгучей ненавистью к этому обломку рода тех, из-за кого всё случилось. Киаран пытается быть благодарной, и у неё получается даже не умолять о его душе — она ласкает пальцы жгучими иголками холода и только в глубине угадывается ярко-золотой отблеск — а только просить, не унижая своего достоинства. Взамен нежить получает клинки, клинки давно отжившей своё роли, которую Киаран продолжает играть скорее по привычке — или потому что фарфоровая маска давно приросла к коже, и отдирать её всё равно что свежевать саму себя. Нежить стоит рядом, словно ожидая чего-то, хотя получила своё сполна, но когда род людской останавливался перед получением желаемого? Первый удар отзывается не болью, а щекочущими изнутри смехом и злобой — Киаран вьётся вокруг нежити, трусливо прячущейся за щитом, в знакомом до мелочей смертоносном танце, каждой атакой нащупывая слабые точки в обороне, сбивая равновесие неожиданными выпадами. И всё равно проигрывая — нежить огрызается короткими тычками, каждый из которых попадает не в сталь клинков, но в тело, слишком мягкое и живое. Киаран истекает яростью, истекает кровью, новые раны множатся и множатся; вот так по капле и уходит жизнь, оставляя Киаран пустой и хрупкой, готовой разбиться на тысячи осколков. Перед самым концом на место ярости наконец приходит боль, и Киаран только и успевает, что позвать наконец, как не позволяла себе никогда: — Мой милый Арториас, я иду к тебе.