нет, это не вальс

Ночами Орнштейну не снятся сны — только бесконечность темноты и пугающее до дрожи ощущение падения, от которого он просыпается порой в холодном поту и долго не может уснуть снова. После таких ночей груз времени обрушивается на плечи сильнее обычного — старые раны ноют и напоминают о себе скованными движениями, заново вспоминается, что теперь проще молчать, а не следить за языком, чтобы не болтнуть лишнего. Но самый большой удар Орнштейн получает, когда впервые видит на доспехах ржавчину. Раньше и помыслить было нельзя о таком — купаемая в крови присносущих драконов броня блестела всегда одинаково, отражая солнце и посылая тысячи солнечных зайчиков. Орнштейн проводит ладонью по пластинчатым сочленениям и усмехается, вспоминая, как это — жить от привала к привалу, не зная, будет ли завтра у тебя эта жизнь. Тогда все было по-другому: Арториас всегда рядом, за правым плечом, хотя куда чаще — впереди всех, наконечником стрелы врываясь во вражеские построения, иногда даже до прямого приказа. Киаран, упрямая и жёсткая, злая на язык и врага, она видела, казалось, всех разом и всегда знала, когда поддержать, а когда уйти в сторону. Добродушный для своих, беспощадный для чужих, обманчиво-медлительный Гоха — он отлично читал карты и планировал атаки там, где самому Орнштейну не хватало чутья. Сейчас от четырёх рыцарей Гвина остались обломки — Гоха навсегда замкнулся в воспоминаниях о ещё видимом мире, Орнштейн обменял жизнь сражений на муштру новых солдат, Арториас… От Арториаса остались только воспоминания, да может быть Киаран, утонувшая в своём горе — или ненависти, Орнштейн никогда толком не мог понять, что за отношения их связывали. Он знал только одно — что он плохой командир, если так и не смог донести до Арториаса, что у него всегда есть кто-то рядом. Орнштейн бросил бы все — плевать на гвардию, плевать на Гвина, на кольцо со львом — но Арториас промолчал, и Орнштейн жил в счастливом неведении, пока к Охотникам не приполз Сиф с истрёпанным щитом в зубах. Его вой часто преследовал Орнштейна в кошмарах и наяву — отчаянный надрывный плач того, кто потерял кого-то гораздо большего, чем просто спутника. Так плачут, когда потеряли семью, и на войне Орнштейн успел не раз увидеть, как сгибались в невыносимой муке хоронящие близких. Сам он продолжал жить. Беспощадно гонял подчинённых, помня каждого, и порой тихо радовался про себя, что настали мирные времена — что не будет больше нужды вычёркивать из памяти имена, чтобы не оговориться случайно, не позвать, забывшись. Вот только с окончанием войны как-то незаметно кончились и те, кого Орнштейн имел счастье называть своими друзьями. Арториас, Киаран, Гоха, Сиф — эти имена Орнштейн бережёт в памяти как величайшую драгоценность. Ещё одно он не дерзнёт произнести — Гвину известно всё, что происходит в его золотом городе — но и называть учителя Безымянным Орнштейну претит. Дни идут один за одним, сливаются в сияющую паутину — а пятен ржавчины на доспехах всё больше, и вечерами Орнштейн оттирает их с той же ненавистью, что наваливался на перекладину копья, загоняя его поглубже. К нему приставляют Смоуга, палача, что по слухам жрет людей, и у него голодные глаза, в которые Орнштейн не смотрит, плотная тень, в которую Орнштейн старается не наступать. Ему противно, но Гвину больше не перечат — хватило и примера Безымянного, ставшего изгоем при живой семье. Ржавчина исчезает тогда же, когда Орнштейн впервые повышает голос на своего бога и короля, отчаянно пытаясь доказать, что Гвиндолин, уже сейчас брызжущий отчаянием и злостью Гвиндолин, не станет мягче и послушнее, если запереть его в клетку женской личины. Но Гвин отметает его возражения одним движением ладони, и Орнштейн давится собственными словами, крепче стискивает челюсти и пристёгивает обратно забрало, едва не насаживая пальцы на острые рога. Он молчит всё чаще и всё охотнее, стараясь потерять в запутанных переходах дворца Смоуга, издалека наблюдает за расползающейся в стороны от Гвина маслянистой и плотной тенью — и ждёт. Вечерами Орнштейн приходит к своему учителю, с которым не надо объяснять, о чём молчишь. Вот только и он отдаляется постепенно, так естественно, что Орнштейн сперва думает, что ему показалось. Но потом он замечает мелочи, которые должен был заметить раньше — мой друг Арториас, прости меня — и ждёт. Гроза над Анор Лондо резонирует в Орнштейне — он пьёт озон из воздуха, внимает отдаленным раскатам грома и понимает, что потерять ещё одного друга не сможет.