нет, это не вальс

Бездна раньше казалась ему страшилкой для непослушных детей, которую придумали взрослые, а на самом деле с ней можно сражаться, её можно искоренить навсегда. Бездна сейчас обнимает Арториаса со всех сторон, колючими иголочками холода поглаживает по коже и шепчет на ухо: теперь ты мой, благородный рыцарь. Он ожидал, что умрёт, что погибнет — и наверное желал этого, как желал всю свою жизнь. Сгореть на пике, уйти с широко раскрытыми крыльями; Бездна показывает Арториасу надрывно плачущего Сифа в золотистом круге, его собственные руки в крови по локоть, Олачиль, продолжающий разлагаться и гнить. Бездна вьётся вокруг, лёгкими прикосновениями корёжит кольчужную сетку, распускает по ниточке синий плащ, посылает щупальца окалины по литым пластинам. И не переставая шепчет на ухо: ты всегда был моим, благородный рыцарь. Он возражает из последних сил: нет, я был честен и милосерден, снисходителен к слабым и уважителен к равным. Меня будут помнить как героя, ведь так? Арториас вспоминает форт на окраине леса, где вечерами пение сверчков сплеталось с нежными напевами лесных духов, где было тихо и покойно, где не было места раздорам и ссорам. Арториас кидает в Бездну образами друзей: искренний до грубости Орнштейн, готовый защищать всех разом; умеющий находить красивое во всём и верный Гоха; Сиф, лишенный пороков и обид; прекрасная Киаран, карающая недостойных. Бездна смеётся на ухо: ты уверен, благородный рыцарь? Она возвращает ему друзей: недосягаемый в своей гордыне Орнштейн, за которым пустота; бессильно опустивший руки Гоха, отказывающийся бороться; Сиф, рвущий на части добычу и жадно заглатывающий её под собственное урчание; обезумевшая от гнева Киаран, режущая на куски одинаково всех… Он говорит: нет, это неправда. Бездна мягко отнимает его ладони от лица и шепчет: смотри же, благородный рыцарь, смотри внимательно, кого ты называл своими друзьями. Арториас кричит, не веря в то, что видит, закрывает глаза, рвётся вперёд — и Бездна отпускает его. Из искорёженного горла не выходит ни звуки — Бездна озвучивает его мысли на разные голоса, обнимает со всех сторон, как мать, нежно укачивает в темноте. Ты ничем не отличаешься от тех, кого презираешь, говорит она. Вы все ничем не отличаетесь от обладателей тёмных душ, просто в свете солнца сложно увидеть то, что скрыто в тени. Гвин постарался уверить вас в собственной непогрешимости, и у него получилось. Но что в итоге? Арториас отвечает: наши жители счастливы, им не угрожает смерть и лишения, они могут жить, потому что Гвин хранит нас всех. Бездна спрашивает: а что насчёт других, благородный рыцарь? Город на краю света, окружённый стенами не для защиты, но для сдерживания; Безымянный теперь первенец Гвина, ушедший к драконам; промороженная до основания картина; сотни и сотни людей, плавающих в глубинах Нового Лондо. И одновременно с этим Бездна говорит: мама, помоги, любимая, где ты, прости меня, помогите, кто-нибудь, помогите, нет, мы ничего не сделали, НЕТ. Разные голоса, молодые и старые, женские и мужские; но Арториас отвечает: они виноваты сами. Виноваты в своей природе, благородный рыцарь? — грустно вопрошает Бездна. Бездна выворачивает его наизнанку, швыряет в сотни жизней и воспоминаний, которые хранит в себе — простые радости, простые заботы, такая же жизнь, такое же пламя в груди. И верность, честь, благородство среди тех, кого Арториас привык считать немного ущербными, слегка забавными, но в целом — бесполезными существами. Внутри Бездны нет времени, но он здесь уже долго — достаточно, чтобы посмотреть новыми глазами на всё разом. Достаточно, чтобы боль «низших» существ стала и его болью, чтобы их агония стала его агонией. Арториас кричит: я всё понял, и Бездна отпускает его и спрашивает: правда? В своей слепоте и гордыне Арториас не видел самого важного (а может и видел, просто отказывался принимать) — в нем самом Бездна раскинула свои щупальца уже давно, оплела плющом изнутри. А он, дурак, мнил себя не имеющим и капли тьмы — теперь смотри, благородный рыцарь, смотри внимательно, кем ты был и кем ты стал. И Арториас смотрит в самые глубины Бездны, смотрит на себя, слепого и отважного в своей слепоте, и шепчет: простите меня все, я ничем не смогу вам помочь.