нет, это не вальс

В солнечном и победоносном Анор Лондо ему одному нет места — ему, неудачному первенцу Гвина, тому, кто заключил перемирие с драконами, богу войны без войны. Нет места ему подле руки Гвина — который не терпит возражений, как солнце не терпит темноты, нет места ему подле своей сестры — такой ласковой и податливой, что того и гляди сомнётся чертами лица, поплывёт вязкой глиной, лепя каждый раз новую личину. Только и есть у него развлечений: смотреть издалека на реющий хвост цвет крови, на ровные и безупречные построения гвардии; таскать на руках трогательно злящегося Гвиндолина, учить несложной науке ненависти и куда более запутанной — уважения к врагу; искать утешения всё дальше и дальше от дома. Вот только с каждым днём, с каждым возвращением, Безымянный чувствует на себе взгляды — гневные, усталые, недоумевающие и, что хуже всего, жалобные. Они утыкивают Безымянного ножами один за одним, плотно-плотно, и каждый звенит в такт шагам: уходи, тебе здесь не место. Вокруг всё полно света — гроза не затягивает небо над Анор Лондо, дождь не проливается над Анор Лондо, даже луна не дерзает ласкать своими лучами длинные улицы. Безымянный — когда он и сам стал так себя звать, интересно? — даже в самой густой тени не видит тьмы; от этой иллюзии приторно-сладко на языке и горькое послевкусие, потому что правда в другом. Стоит только выйти за пределы провинции, как тьма раскидывает свои жадные щупальца повсюду, неся с собой разрушение и пустоту. Но Гвин глух к правде; он выбирает безопасную и уютную ложь собственных чудес и иллюзий, обманчивое спокойствие Анор Лондо, где всё строго по расписанию. Даже в летописях повсюду только Гвин, Гвин, Гвин, параноидальный до крайности, дряхлевший уже в пору войны с драконами — но теперь окончательно скатывающийся в безумие и старость. На него больно смотреть, его больно обонять — казалось бы, как пахнет прогорклый солнечный свет? От Безымянного убирают близких, одного за одним — Гвиндолина запирают в узком корсете девичьего облика, накрепко приковывая к чудесам, столь непривычным для него; Штормовой виверне запрещают приближаться к Анор Лондо; Арториаса и Гоху отправляют сторожить Каламита, всё реже встающего на крыло. С Орнштейном — его лучшим учеником, блистательным капитаном гвардии и просто самым близким другом — Гвин поступает тоньше. Сперва Безымянный даже не замечает, что происходит, но с каждой новой встречей не может не замечать перемен, исподволь набирающих силу, не может не чувствовать всё крепче въедающийся в его доспехи запах костей и пепла. Безымянному больше нет места в Анор Лондо — с тоской он будет вспоминать острые шпили и резные балконы, но это ещё не скоро — а пока он хлопает виверну по шее. Она взмывает в небо свечой — в светлое небо Анор Лондо, где нет места всему, что происходит не по расписанию — и над головой с короной рогов сходятся тучи. Волосы встают дыбом, озон опускается на город текучим покрывалом, и Безымянный привстаёт в своём седле, с кончиков пальцев стекают молнии, отзываются глухими грозовыми раскатами где-то вдалеке. Это его последние дары Анор Лондо — и отцу, который забыл своего сына, забыл, что без войны не будет и бога войны — сожжённые дотла архивы и летописи, в которых везде только Гвин, Гвин, Гвин, да короткая гроза, что не принесёт облегчения городу, изнемогающему под гнётом немеркнущего солнца.