In between the lines

      Тэхён смотрит и глаз отвести не может.       За окном — пыльные тротуары Лос-Анджелеса, яркие витрины однотипных магазинов и полуденное течение толпы. В машине — белые кожаные сиденья и искусственно охлаждённый воздух. На экране телефона — Берлин.       Тэхён может только смотреть.       Между ними километры: дорог, графиков, жизней. До встречи — восемнадцать дней. Это четыреста тридцать один час — Тэхён считает. Хосок на сцене отличается от себя привычного. По укоренившейся привычке Тэхён подмечает каждую деталь, жест и взгляд. Анализирует. Сравнивает. Собирает в коллекцию, бережно хранимую в памяти. Хосок дышит музыкой и криками возбуждённой толпы, купается в свете софитов и красном туманном зареве. Возлюбленное дитя Терпсихоры, носящее венец Аполлона — будто существо из иной реальности, до которой ни дотянуться, ни докричаться. Неземной — единственное, что приходит Тэхёну в голову.       Он всегда любил смотреть выступления Хосока: с дебютных записей до мировых турне. Восхищаться. Благоговеть. Желать разделить сцену, мгновение, жизнь.       Хосок движется тягуче как вода. Как обманчиво тихая морская гладь, под кожей которой сталкиваются течения, взрываются штормом, рвут на части зубами-волнами корабли, воронками затягивают на дно океанские лайнеры. Он созидание и разрушение: Амфитрита и Посейдон в тканях человеческой души.       На экране вспыхивают и гаснут уведомления от Чимина, который не может молчать и заваливает групповой чат, личную переписку и комментарии под выступлением восторженными сообщениями. Одна песня сменяется другой. Великолепие Хосока огнём горит во внутренностях. Тэхён готов кричать об этом в рупор с вершины мира до хрипоты в лёгких. Но он может только смотреть.       Одна энергия перетекает в другую. Взмокшая от пота рубашка липнет к телу — камера крупным планом берёт лицо и тягуче, дразняще, спускается на грудь с тёмными сосками. Тэхён сглатывает тяжело, облизывает губы и чуть сползает на сиденье, шире расставляя ноги.       Где-то за океаном Берлин: заполненный стадион, громкая музыка, скандирующая «Джей-Хоуп» толпа. Тэхён перекатывает псевдоним во рту, вторя фанатам, морщится, потому что звучит неправильно, не так.       — Хосоки, — выдыхает он и прижимает кончик языка к передним зубам, сдерживая стон, когда от одного имени его окутывает жаром.       Четыреста тридцать один час. Тэхён считает.       На губах тень прикосновения, исчезающий вкус перечной мяты и соли. Графики столкнулись лбами и развели по разным странам и континентам. Тэхён едва успел сделать вдох, насытиться запахом, прикосновениями, как снова самолёт, небо и четыреста тридцать один час.       Крики толпы через наушники почти оглушают. Хосок появляется в кадре в расстёгнутой рубашке, и Тэхён стонет, уже не сдерживаясь, закрывает глаза и прижимает ко лбу телефон. Секунды тянутся как вечность, часы кажутся световыми годами. Скучать было легче, когда их разделяли высокие заборы воинской части, а встречи заменял шёпот-мольба перед сном: «скоро, совсем скоро, потерпи».       Тэхён терпит, впивается пальцами в белую обивку и прикусывает нижнюю губу. Под кожей лавовые потоки несутся от сердца к дрожащим рукам. Жар растекается румянцем по шее, уходит вниз по спине и впивается острыми иголками в поясницу.       Менеджер бросает на него обеспокоенно-понимающий взгляд в зеркало заднего вида и говорит:       — Скоро приедем.       «Хорошо», — хочет сказать Тэхён, но слова не поддаются, застревают в горле и вместо них с губ срывается тихое шипение.       Хосок всегда на него влиял: с репетиций до поздней ночи, с первых совместных выступлений, с рассветов на маленькой кухне в старом общежитии. С первого робкого прикосновения под столом, с первого поцелуя со вкусом соли, с первого «ты мне нравишься» испуганным голосом под одиноким фонарём. Тэхён хранит сердце в груди, несёт его через десятилетие. Не своё, чужое, оберегаемое и укрытое от сезонных ветров: от переменчивой публики, от злых языков, от боли, спрятанной за улыбками.       Чувства сменяли друг друга как времена года, крутились по солнечной орбите как планета и всегда возвращались в исходную точку: те же, но старше, глубже, сильнее. Корнями они прорастали за рёбрами, ветвями оплетали душу.       Позади остаются ворота, подъездная дорожка и глянцевый автомобиль. Тэхён проносится мимо выглянувшего Чимина, захлопывает за собой дверь в выделенную комнату и прижимается к ней затылком.       На экране телефона Хосок движется в расстёгнутой рубашке, флиртует с толпой, улыбается так, что у Тэхёна сердце в груди бьётся пойманной в силки птицей. Тэхён не понимает, как может ещё ходить. До кровати пять шагов и каждый ощущается подъемом по метровым ступеням с тяжёлой ношей на спине и кандалами на ногах. Ноша Тэхёна — желание прикоснуться, впитать жар, улыбку, страсть. Кандалы — жажда поглотить целиком, разобрать на части и присвоить себе.       Тэхён падает на кровать, продолжая крепко сжимать телефон, который так и норовит выскочить из вспотевших ладоней. На губах собирается соль — Тэхён слизывает её и стонет громко, гортанно. Воспоминания взрываются под веками тенями-образами: робкие прикосновения и поцелуи украдкой; стёртые локти и тупая боль в пояснице; пластыри на шее и недовольное ворчание визажистов.       — Господи, хён, — поражённо шепчет Тэхён, когда Хосок обнимает тонкими пальцами микрофонную стойку.       Полуобнажённое тело изгибается убийственной девятибалльной волной, и Тэхён чувствует, как его накрывает, как становится нечем дышать, как течение тянет, тянет и тянет глубоко под воду. Публика сходит с ума, кричит. Тэхён вторит ей низким стоном.       Девять тысяч километров. Девять тысяч мгновений между и когда. Девять тысяч смертей и возрождений на каждый вдох.       Четыреста тридцать один час.       Тэхён переворачивается на живот, трётся бедрами о шёлковое покрывало. Внутри всё зудит, ревёт свирепым зверем; кровь бурлит как кипящий адский котёл. Тэхён просовывает под себя руку, дёргает завязки, ёрзает и неуклюже стягивает штаны до колен вместе с боксёрами. Тяжёлый член хлопает по животу, Тэхён обнимает его пальцами, сжимает и зажмуривается, когда позвоночник прошивает удовольствием. Мир взрывается белыми искрами. Сквозь сияющую пыль Тэхён едва может разглядеть лицо Хосока с тонкими паутинками морщинок под глазами и каплями пота на висках и шее. Оператор крупным планом берёт рельефный живот, блестящую грудь и тонкую цепочку, раскачивающуюся на ключицах. Зрители заходятся в экстазе. Тэхён толкается в сжатый кулак, хрипит на выдохе: «хён», и кончает через два удара как подросток.       Тело ощущается бескостным. Тэхён зарывается лицом в подушку и слушает, как заканчивается музыка, как восторг и усталость переплетаются в хриплом голосе. Стихают благодарности, замолкает толпа. Тэхён шарит вокруг в поисках телефона, цепляет тонкий корпус двумя пальцами и тянет к лицу. В одно мгновение на экране Берлин, а в другое — слова: трансляция окончена.       Жар сворачивается в животе сытым урчащим зверем. Тихий гул кондиционера пробивается через пульсирующую в ушах кровь. Тэхён перекатывается на спину подальше от мокрого пятна на простынях, отбрасывает телефон и лениво натягивает штаны. Восемнадцать дней. Восемнадцать жизней. А потом снова самолёт, небо и Берлин — Сеул — Лос-Анджелес. Тэхён считает часы.       Их уже — четыреста двадцать девять.       Скоро он сможет не только смотреть.