(Не)простая история

Голосок Сакуры хлёстко бьёт по ушам, хочется закрыть их руками, лишь бы не слышать нежного тембра. — Дядя, и что теперь делать? Ты хоть понимаешь, что ждёт нашу клинику, нашу репутацию, если органам станет известно об этом зверстве?! Ты знаешь законы нашей страны. Не могу поверить, что мне придется… — Да, тебе придётся меня прикрыть, подтвердить алиби, если что. Да и себя тоже, ведь ты работаешь на меня. — В голосе Мадары нет и нотки беспокойства или угрозы, но звучит он так властно, что даже я едва не вытягиваюсь в струнку. Сильный человек, но и я не лыком шит, не позволю старику втравить девочку в грязные делишки. Так-так, значит, он заставляет мою Сакуру. Фух, я уж решил… Да не может столь чистая девушка совершать мерзкие поступки… — Как ты мог? — Её голос, полный боли, едва не заставляет меня выскочить из укрытия, хочется прижать Сакуру к груди, оградить от всех невзгод и переживаний. — Бедные собачки и кошки. Зачем? Неужели из-за денег? — с сомнением спрашивает моя. Интересно послушать ответ Учихи. — Мне пришлось. Точка. Больше не повторится. Вот тебе и на — никаких объяснений. — Слышал, отирается тут поблизости один тип с приметной рожей. — Дайте-ка угадаю кто. — Полицейский? — напряженно интересуется Сакура. — Вот видишь, нами уже заинтересовались… — Да не трясись ты, зайчонок, — Мадара насмешливо обрывает племянницу. — Ну сбыл я несколько животных, никому не нужных, заметь, их хозяева отказались от них добровольно. Если эту подпольную богадельню загребут, мы все равно отмажемся. — Я не понимаю, ради чего? — повторяет моё солнышко. — Я сама ухаживаю почти за каждым животным. Они так меня любят. — Нежность в её голосе говорит больше любых слов. Учиха не подает признаков жизни, и я не выдерживаю, — выхожу из-за угла здания, пора расставить точки над «i»: — Мне тоже крайне интересно узнать о подоплеке ваших деяний, господин Учиха. Потрясающая выдержка у старика: Мадара даже в лице не меняется, смотрит сквозь меня, но такое ощущение, что взгляд пробивает насквозь. Нда, не раз травленый волк. А я, похоже, слишком самонадеянный. — Какаши? Не сейчас, девочка, не видишь — поединок взглядов? Кто кого? В гляделки я не хуже тебя играю, Учиха. И рожу кирпичом тоже умею строить, — не пробьёшь. Одним словом — талант. — Ты и есть тот соглядатый, — удовлетворенно усмехается он, ввинчиваясь в меня тяжелым взглядом, и продолжает, как ни в чем не бывало, придя к определенному выводу: — Ты не полицейский. Тогда какого чёрта вынюхиваешь, псевдобомж? — его губы трогает кривая усмешка, но она не вяжется с холодным, недружелюбным взглядом, таящем угрозу. — Твоя какая выгода? — Чтобы этих изуверов наказали в соответствии с законом. И чтобы вы не втравливали Сакуру в свои гнусные махинации. Сами вляпались — сами и выкручивайтесь, а девочку оставьте в покое, — чеканю я каждое слово так, чтобы до него дошло. — С чего ты вдруг о ней печешься? И она давно не девочка… — И слава богу, — стараюсь спрятать улыбку, но она выдаёт меня с головой. Это как спрятать в ладонях ослепительно-горячее солнце, свет которого пробивается сквозь пальцы, стирает все тени, оставляя лишь самое лучшее, что в тебе есть. Сакура с дядюшкой внимательнейшим образом выслушивают о моей роли в этом деле, о моей связи с генералом Джирайей. От этой новости Мадара явно в «восторге», чего только стоит плотно сжатые губы Учихи. Молча поигрывает желваками, переваривая мою информацию. — Значит, Джирайя. Эх, — старик тяжко вздыхает и проводит рукой по бледному породистому лицу. — Не всё так плохо, как могло бы быть, — говорит словно сам себе и звонко щёлкает пальцами. — Ладно, я сам поговорю с этим динозавром. Напомню ему…- и замолкает. — И всё же, зачем вы — лучший ветеринар города и ярый защитник животных — сунулись в это дело? Хотелось бы прояснить, господин Учиха. Мадара поднимает руки вверх, словно сдаваясь и говоря: чёрт с вами, всё равно не отстанете. — Должен я был этому… — «Крыше»? Мадара коротко кивает. — Но больше не должен? — с надеждой спрашивает мой ангел. Сакура облегчённо вздыхает, дождавшись очередного кивка дяди, но стоит ей взглянуть в мои глаза… Мне чудится, или она понимает меня без слов, как и я её? Она благодарит меня, вселяет надежду и что-то ещё, то, что я уже видел в этой зовущей зеленой бездне: капелька солнечного тепла, предназначенная лишь мне одному. Нам не нужны слова… Родственные души разговаривают молча. Чужие, даже произнося слова, молчат. END POV Какаши Две недели спустя. — Слава богу все хорошо разрешилось. Столько собачек и кошечек спасено из лап живодеров! — удовлетворенно тараторит Сакура. На минуту задумывается. — Хм, эти двое договорились, и к гадалке не ходи. Смотри: генерал даже не вызывал дядю на допрос, хотя этих негодяев жёстко прижали, накрыли всё подполье по пошиву шуб. Думаешь, дядя ему заплатил? — Неважно уже. Я сейчас вообще ни о чём не думаю, — дурачится Какаши, зарываясь носом в сладко пахнущие розовые волосы, — ты же рядом, моя любовь к тебе… — Делает тебя блаженным, — подзадоривает его девушка, вкладывая свои пальчики в сильную руку Хатаке. — Точно! — он подмигивает. — Ты мне напомнила кое о чём. — Ещё одна цитата? Откуда ты так много знаешь? — Восхищение в её голосе приправлено нежностью, и ради этой нежности Хатаке готов хоть горы свернуть. Он впервые в жизни полюбил. Его безмерную любовь невозможно описать словами. Даже знай он все слова всех языков мира, ему не хватило бы их, чтобы высказать свои чувства. — Слушай! — Какаши поднимается на бордюр вокруг фонтана и чётко, вплетая в каждое слово страсть и чувственность, громко декламирует, привлекая внимание окружающих: — Блажен любой, к ней угодивший в плен. Кто прахом стал у ног её — блажен. — Какаши спрыгивает вниз, преклоняя колено перед Сакурой. — На милую ты не таи обиды. В ней всё — блаженство, прочее — лишь тлен*, — закончив читать рубаи, мужчина нежно целует ручку улыбающейся, зардевшейся девушки, не отрывая от неё упоительного взгляда. Кто-то из гуляющих свистит, кто-то хлопает в ладоши — толпа по достоинству оценивает и красоту четверостишия, и красоту голоса чтеца. — Опять все смотрят на нас, Какаши. — И что, пусть смотрят, я всё равно вижу только тебя. — И без перехода, не давая Сакуре опомниться: — Ты выйдешь за меня? — Мы же знакомы только три недели, — трепещущий голос выдаёт её волнение. У Сакуры кружится голова и нечем дышать, лишь бы устоять на непослушных ногах от нахлынувшего счастья. Она, конечно, знает о его чувствах. Ещё бы не знать! Какаши каждый день, в присущей ему сумасшедшей манере, признаётся ей в любви. Кто бы мог подумать, что такой, в общем, спокойный и рассудительный человек, в любви — просто неудержимо-неукротимый, готовый ради неё на любые прекрасные чудачества. Рыцарь без страха и упрёка — так про себя называет его Харуно. А Сакура… просто любит, она и сама не поняла, как это произошло. Но, как выражается Какаши, — факт. — Чего мы ждём, Сакура? Я понимаю, твоя правильность не позволяет тебе сказать «да» сразу, но зачем тянуть, если мы оба этого хотим? — сладко шепча на ухо, увещевает девушку Какаши, обдавая жарким дыханием и терпким мужским ароматом. С каждым его словом и прикосновением желание сказать «да» возрастает в арифмети́ческой прогре́ссии. Да не просто ответить «да!», но выкрикнуть во всеуслышание. Они стоят среди толпы гуляющих лишь вдвоём. Глаза в глаза. Какаши читает ответ в изумрудном искрящемся омуте, как в открытой книге. Им не нужны слова, — родственные души разговаривают молча…