Поганое место

Утром Жихарь спросил Яр-Тура: - Слушай, ты не знаешь, кто такая Салтычиха? - Скорее всего, леди... - Ясно, что не мужик. А точнее? - Мне не встречалась женщина с таким именем. - А мне сегодня во сне встречалась. Я не орал? Снилось мне, что эта самая Салтычиха меня бьет, мучает, за косы таскает... - Простите, сэр Джихар, за что таскает? - За ко... А-а! Вот горе - чужой сон увидел! М. Успенский. Там, где нас нет.       Искристая, бурная кровь аврокса, кровь Высшего, беспокойно колыхалась в тесном сосуде, грела пальцы даже сквозь скляницу. Артемий то и дело опускал руку в карман, скаредно оглаживая выпуклые стеклянные бока. "Отбрать самые лучшие травы для самого сильного из рецептов отца, смешать с Высшей кровью и изготовить самую совершенную "мёртвую кашу" - спасительную панацею для умирающего Города..."       Твири в этом году родилось невиданно много. Даже в черте поселения глаз нет-нет да и цеплял высокие звонкие стебли печальницы или разлапистые листья савьюра. Но с началом эпидемии охотиться за дивными травками, по слухам, убивающими заразу, начал и стар, и млад. Драли всё подряд, с корнями, без понятия и уважения. Вот и вытоптали окрестную степь на десять рядов, перевели отменную именную твирь на пустые взвары да дурманящие голову настойки...       Оттого с обеда и выдвинулся Артемий в глубь степи, куда глаза глядят, лишь бы подальше от унылого звона траурного колокола, тягостных стонов да горького дыма костров, окружающих зачумлённый Город широким карантинным кольцом.       Сама тишина степи была здесь другая. Окутывала голову, словно душное ватное одеяло, пропитанное запахами осеннего разнотравья, влажного песка и красной глины. Не было в ней напряжённого ожидания неминуемой беды последних дней. Не нарушали её ни перекличка пастухов-одонхе, ни скрип тележных колёс, ни стукот копыт, ни тревожное мычание стад на перегонах. Даже стрёкот кузнечиков и редкие вскрики птиц вплетались в неё, становились частью этой тишины. Не свистел ветер по макушкам травяного моря, не шелестел дождь. Удивительно тёплый и ласковый выдался день для середины осени.       Забрёл Артемий столь далёко, что, хоть и не дело человекам спать не под крышей, да возвращаться в Город смысла уж не было. Только ноги зазря трудить. Отыскал уже в сумерках несколько подходящих стеблей, бережно по всем правилам срезал и уложил в кошель. Уронил на землю с благодарственным наговором несколько капель крови из нарочно пораненного мизинца. Распрямился и окинул темнеющий горизонт взглядом, усматривая подходящее место для костра и ночлега.       Недалече заметил он невысокий холм, на плоской вершине которого серела пара менгиров, привалившихся друг к другу так, что получилось подобие косого шалаша. С одной стороны округлый бок холма был стёсан почти ровно, будто во времена оны обрушилось с небес незримое плоское лезвие и отхватило ломоть от земляной краюшки. На краю отвеса судорожно цеплялся корнями за осыпающуюся почву кривой полузасохший карагач.       Взобравшись на вершину, нашёл там Артемий и третий циклопический камень, когда-то, видно, лежавший поверх стоячих, а ныне валявшийся у их подножия, и ровную земляную площадку, и немалое количество сухого хвороста для костра. "Ровно нарочно для меня," - тревожно подумал он, - "однако странно - как же давно не забредали сюда одонхе, не собирали сушняк, не разводили огня..."       Приготовил меж камней костровище, выкосив редкую траву, сложил про запас кучу сухих ветвей, запалил небольшой бездымный костерок - больше для уюта, нежели для сугрева. Напитанные солнцем валуны остывали небыстро, делясь теплом с путником. Артемий вытащил из кошеля нехитрую снедь, привалился спиной и затылком к шершавому нагретому камню, оторвал взгляд от пляшущего огня и устремил в тёмные дали. Знал, что немало странников погибло, засмотревшись ночью в пламя. Хоть и не водилось в степи ни лихих людей, ни опасных хищников, а всё же что-то царапало внутри, мешало расслабиться...       Вяло и нехотя сжевал усталый Артемий скудный ужин. Тишина, разбавленная треском костра и уютными ночными шорохами, обволакивала, затягивала в сон. Мысли в голове ходили тяжело, сталкивались друг с другом, закручивались медленным водоворотом. "А всё же - холм это или чей-то погребальный курган? Кто лежит там, внизу, под земляным одеялом? Для кого и в какие времена ладили эту каменную крышу, кого хотели надёжно прикрыть, спрятать от Неба? Или Небо - от него?..." Веки отяжелели и опустились, и холодный звёздный свет уж не колол глаза сквозь ресницы. "Сплю..." - понял Артемий, сползая ниже по тёплому каменному боку.       Вдруг на границе сна и яви проблеснула под веками горячая искра. Мигнула, погасла, вспыхнула вдругорядь - уже ярче. "Костёр развели... Ишь, еще кто-то в степи ночует," - отстранённо подумал Артемий. Но колючая искра не стояла на месте, а быстро двигалась в его сторону, становясь всё крупней и заметнее. Суматошно мигала, скрываясь в ложбинах и взлетая на возвышенности, будто кто-то бежал по степи с пылающим факелом. Не полагай парень, что спит и видит сон, он бы вскочил уже на ноги, силясь рассмотреть, что надвигается на него из ночной тьмы. Но, как в дурном сне часто случается, в ногах и руках его не было силы, не мог он ни пошевелиться, ни отвернуться, а мог только наблюдать, как огненный сполох становится всё ближе и ближе, и вот замельтешил уж возле самого подножия кургана.       И тут на окаменелого Артемия набросился лютый страх. Тело будто кипятком ошпарили, побежали по спине, по плечам горячие мураши. Голову, наоборот, словно ледяным вихрем обнесло, вымело, выдуло всяческие мысли. Потому что вышел из степи вовсе не человек с факелом, а неведомая тварь, образом хоть и схожая с человеком, но никак им быть не могущая.       Страховидло имело две руки, две ноги и тощее тело, на котором, как на колу, болтался какой-то нелепый длиннополый кафтан, по вороту, рукавам и низу словно кожей гадючьей обшитый. А факела у него и вовсе не было - факелом была сама его голова! Пылала нестерпимым пламенем, то разгораясь так, что глазам становилось больно, то угасая - и тогда меж языками огня становилась видна чёрная спёкшаяся культяпка, крохотная и скрюченная, словно головка серной спички.       Тварь пакостно мельтесила, суетилась у подножия, утаптывая в траве широкий круг, а движения у неё были вовсе нечеловеческие - будто то, что надело на себя эту ужасную личину, и устроено было не так, как человек, и в истинном своём виде двигаться привыкло совершенно по-другому.       А суперечь ей выходила из мрака ещё одна - источающая мертвенный бледный свет, сырая, комковатая и белёсая, словно великанские дети оторвали кусок ноздреватого лунного мякиша и слепили из него наспех куколку: округлый цилиндр - туловище, да малый шарик - голова. Кое-как обрядили в кофту и кургузую юбочку из прелой рогожи, натянули на голову старый носок вместо шапки и пустили гулять по свету на тонких ногах-косточках.       "Охти!" - похолодел Артемий. - "Съедят меня здесь, как есть съедят,"- и дёрнулся ощупать скляницу с Высшей кровью. Не то было обидно, что сгинет он в расцвете лет, а то, что без него не получит Город чудесную панацею. Жалкий его костерок почти затух, остались только подёрнутые серым пеплом слабо рдеющие угли, что света уже не давали. Зато во всей красе явился и поплыл в небесах полный диск предательницы-луны. Расчертили степь, заплясали в травах резко обозначившиеся тени. Обмирая от страха, смешанного с любопытством, свесился Артемий с кромки обрыва, молясь всем богам, чтоб страховидлы не обратили взгляды на холм и не заметили шевеление на его вершине.       Но жуткие фигуры вверх смотреть и не думали. Сошлись они у подножия да завели меж собой оживлённую беседу. И вроде знаком был Артемию их язык, да слова были всё больше непонятные, никогда им не слыханные. Разобрал лишь, что шла речь ни много ни мало о судьбе Города, и уж ничего хорошего да светлого ему чудовища не сулили.       И соткался из лунных теней, и вышел к их сборищу некто третий. И был этот третий страшнее и омерзительней двух предыдущих.       Наготу его прикрывал лишь кожаный фартук с болтающейся поверх него поясной сумою. А туловище... Будто с костей содрали всю плоть, вывернули наизнанку и натянули обратно, превратив живого человека в кожаный мешок внутренностями наружу. И всё это двигалось, жило и колыхалось: пульсировало сердце, увитое трепещущими артериями, скользко шевелились, каким-то чудом не вываливаясь, при каждом шаге сизые кишки, вздувались и опадали влажные перламутровые плёночки; вращались в орбитах тускло блестящие глазные яблоки, и цедил тяжёлые медленные слова широкий рот с жутко вывороченными губами.       Артемий заледенел, изо всех сил вжимаясь в неподатливую землю. Мог бы - заполз бы под кучу хвороста, да что там - в самую почву бы залез, накрылся дерновым одеялом. Уж не мог он думать ни о своём предназначении, ни о склянице в кармане - лишь представлял в красках, как станут демоны рвать его тело на части когтями и клыками, выдирать потроха, жадно лакать дымящуюся кровь...       Однако демонам было, как видно, вовсе не до него. Потому что в этот самый момент огненноглавый прянул вплотную к освежёванному, кокетливо отпахнул с лица языки пламени, словно красна девица - локоны, и припал страстным поцелуем к багровым губищам.        Тошнотворно запахло палёной плотью, выпученные буркалы выворотня побелели от жара, словно два варёных яйца. Но тот нимало не смутился - распахнул на затейнике змеиный кафтан и уж вовсю шарил руками по тощим рёбрам и впалому животу страшилища.       Да и тварь в юбчонке не отставала - пала на колени, будто подломившись в ножках-косточках, пошерудилась в растрёпанных одёжках любострастников и принялась сноровисто уестествлять обоих, припадая то к одному, то к другому набухшему уду. Костлявые ручонки и узкий розовый язычок так и порхали, сжимая, перебирая, облизывая... Чудища застонали, захрипели в унисон, не прекращая яростно целоваться.       Внезапно выворотень с каким-то звериным рыком взвился, развернул обгорелого спиной к себе, нагнул, завернув ему на голову полы кафтана, и принялся яростно вколачиваться в зазывно вихляющийся зад. Любовник знай постанывал да подмахивал, ублаготворяемый теперь уже с двух сторон.       А на звуки противоестественного соития из моря трав выходили всё новые и новые тени: мужчины, женщины, старые и молодые, какие-то невысокие большеголовые не то карлики, не то игоши. Сбрасывали одежды, обнажая мутно белеющие в лунном свете тела, и присоединялись к оргии. Сливались губами, сплетались членами - мужчины и женщины, женщины с женщинами, мужчины с мужчинами... Ласкались и любились бесстыдно, тряслись и извивались в страстных конвульсиях, сплетаясь немыслимыми клубками по двое, трое, четверо. Мелькали и прыгали нагие намятые груди, налитые мужские снасти, похабно раскрытые бёдра. Неслись над степью хрипы, стоны, вскрики, сливаясь в нестерпимый беспорядочный гул. Потянуло по ветру острым солоновато-пряным мускусным запашком...       И от этого зрелища накатило на целомудренного Артемия такое омерзение, что он забыл даже бояться. Поднял было руку, чтоб осенить всю кодлу отвращающим знаком, да вовремя подумал, как худо будет, если твари почуют волшбу да обратят внимание на вершину холма. Откинулся назад, зажмурился накрепко, зажал руками уши и уж ничего более не слышал и не видел...       Разбудил его на рассвете кусачий осенний холод. Камни и прибитая земля остыли за ночь, и спина у Артемия промёрзла и заледенела. Прямо перед глазами висел в сапфировом небе бледный обмылок молодого месяца.       Артемий вспомнил, что в его сне луна была яркая и полная, и выдохнул с облегчением: "Всё-таки привиделось!"       С трудом разминая затёкшие члены, прошёлся он по площадке. "Ох, и поганое же местечко доспел я для ночлега!" - подумал с досадой. Сплюнул, собрал пожитки, спустился и стал обходить холм, дав себе зарок: впредь спать только под крышей.       А под самым обрывом, где ночью справляла нечисть мерзкий свой шабаш, обозначился широкий круг из так необходимых Артемию отборных травок.