Я ползу сквозь

Чайна собирается провести целый день с Тамакой де ла Кортез. Я, конечно, никогда не снимаю медицинского халата и постоянно по уши зарываюсь в кишки мертвых животных, но это еще не значит, что я не слышала, что случилось с Тамакой. Все слышали. Чайна, видимо, тоже решила, что я должна что-то знать. – Ты знаешь, – говорит она. – Все знают, – сказала она вчера утром во время тревоги. – Даже Густав. Она не понимает, что я не хочу знать. Ни о чем. Я хочу заползти в какую-нибудь нору и не вылезать оттуда. Я хочу разделиться пополам, чтобы наконец-то научиться высказывать свое мнение. Я хочу пойти куда-нибудь, где очень много зеркал и на меня будут смотреть хотя бы двадцать моих отражений, и мне не придется выбирать, какое лучше. Мне постоянно снится сон про четыре вертикально стоящих гроба. Один из них мой, другой Густава, еще два наглухо заколочены, а ломика у меня нет. К каждому гробу привинчен звонок. Я двенадцать раз звоню в гроб Густава, и он выходит ко мне во фраке и цилиндре. Он спрашивает, умею ли я танцевать вальс, и я глупо себя чувствую, потому что не умею. Он говорит, что ничего страшного, потому что он тоже не умеет. Тут звучит школьная тревога, открываются два заколоченных гроба, и из них выбегает вся наша школа. Вокруг нас кружатся в вальсе тысяча двести подростков. Они прекрасно вальсируют. Играет Первый вальс Моцарта. Звучит только партия виолончелей. На сегодняшней учебной тревоге мы отрабатываем навыки вальса. Во сне я понимаю, что мы с Густавом завалили тревогу. Но мы не боимся. Мы, похоже, с удовольствием любуемся, как красиво вальсируют другие. Мы подносим ладони к губам, как будто наблюдаем какое-то невероятное зрелище. Потом возвращаемся в гробы и закрываем крышки. Потом мы вдруг оказываемся на вертолете и летим все выше и выше. Школа остается внизу, и все продолжают вальсировать, с такой высоты похожие на крошечные кружочки в тестовых бланках, которые с каждым шагом меняют ответ: «A, B, C, A, B, C, A, B, C…» Потом музыка замолкает, они превращаются в жучков, заползают в свои кружочки и сидят там. Потом я просыпаюсь. Родители сказали, что завтра у нас будет маленький семейный выезд. Они обещают, что будет весело. Я беру свой огромный список и пытаюсь догадаться, место какого преступления они навестят на этот раз. Стейт-колледж? Суортмор? Эдинборо? Я списала все города из статьи в Википедии про стрельбу в школе. Там зачем-то еще приписано несколько случаев, когда человек просто пришел в школу и выстрелил в голову себе, своему любимому или врагу. В списке все события со времен войны Понтиака. Такое ощущение, что туда добавили несколько случаев, которые не считаются за массовую стрельбу в школе, просто чтобы создалось впечатление, что в школах стреляли всегда. Чтобы принизить важность проблемы, наверно. Густав прав, нельзя ничего прочесть или изучить, не увидев злого умысла. Я иду к нему, чтобы сказать об этом, хотя вообще-то мне нужно попытаться написать стихотворение к английскому. Его надо сдать во вторник, а я еще даже не приступала. Это просто стихотворение. Понятия не имею, почему я так переживаю. Опасный мужчина из-за куста продает лимонад. У него есть классический и розовый. Над столом с лимонадом висит табличка: «Доплатите за рогипнол». Я останавливаюсь и спрашиваю, почем лимонад. Он отвечает, что четвертак. Тогда я спрашиваю, сколько за лимонад с рогипнолом, и он отвечает, что на доллар больше. Я спрашиваю, как идет торговля. – Здесь теперь мало кто ходит, – жалуется он. Густав лежит на спине на бетонном полу с плоскогубцами и отверткой в руках. Рядом на полу лежат сварочная горелка и защитная маска. Я чую запах расплавленного металла. – Все еще в халате? – спрашивает он. – Ага. – По выходным ты тоже препарируешь? – А ты строишь по выходным свой вертолет? – отвечаю я. – Туше. Пролетает минута. – Хочешь лимонада? – спрашивает Густав, указывая на кувшин розового лимонада, стоящий на ящике с инструментами. – Купил у мужчины из-за куста? – уточняю я. – Ага. – Доплатил за рогипнол? – Нет, конечно. – Я тебе доверяю, – предупреждаю я. – Знаю. Ты, наверно, доверяешь мне сильнее всех. Тут я чувствую себя виноватой: если я доверяю ему сильнее всех, я должна бы видеть вертолет каждый день. – Ты уже можешь сказать мне, куда мы полетим? – спрашиваю я. – В невидимое место, – отвечает Густав, не отрываясь от работы. – Мы летим в невидимое место на невидимом вертолете. – Ты знал, что мужчина из-за куста в курсе, куда мы летим? – А ты думала, кто купил мне набор для вертолета? Я чувствую, как мой лоб хмурится – не от грусти, а в задумчивости. – Его купил мужчина из-за куста? Ты же сказал, что потратил на него пятьдесят тысяч долларов? – Густав не отвечает. – А куда мы летим, тоже он тебе сказал? – Он сказал, что такие, как мы – ты, я и он, – мы не отсюда. Мы из другого места. – Невидимого? – Ага. Видимо, там месторождение гениев. Половине меня смешно. Другая половина плачет.