Я ползу сквозь

Грустный пищевод (это я) и ширококостная девочка в лабораторном халате входят в портовое управление, пересечение Сорок Второй улицы и Восьмой авеню, Нью-Йорк-сити. Что будет дальше, остается только гадать. Там много полицейских в бронежилетах и с полуавтоматическими пистолетами. Они стоят кучкой у дверей. Просто стоят. Вокруг них спокойно ходят люди, спешащие на автобус, в метро, к близким людям. Я вижу полицию. Смотрю на их пистолеты. И замираю, как тогда, в школе, когда услышала собак. Станци ведет меня по коридору к остановке автобуса, который придет через двадцать минут. Я пишу ей записку: «Спасибо. Еще раз прости, что врала про вертолет Густава. – Ничего страшного, – говорит она. – Его не все видят, подумаешь, проблема. – Ты правда полетишь на нем? – Надеюсь, да. – Ты не боишься? – Чего тут бояться? – спрашивает она. Я секунду размышляю, чего я бы боялась больше всего: – Того, что он окажется ненастоящим? – Если он ненастоящий, – замечает Станци, – он еще безопаснее настоящего. – Резонно. Но если он все-таки настоящий, ты не боишься разбиться? – Нет. – Как ты можешь не бояться? – Я верю. В Густава. В вертолет. В… какую-нибудь силу, которая всем заправляет. – В бога? – Во что угодно. – Ты знаешь, куда вы полетите? – спрашиваю я. – Нет. И мне плевать. Лишь бы никаких больше учебных тревог. Лишь бы в нашем путешествии был смысл. А у Густава он будет. Подходит наш автобус, и очередь сдвигается с места. – Ты его любишь? – спрашиваю я. Станци смеется: – Дело не в любви. – Он правда существует? Ну, вертолет? – спрашиваю я. – Кроме тебя, никто его не видит. Лансдейл тоже врала, она не видит его даже по пятницам. – Знаю. – Как ты думаешь, его отец видит? – Похоже на то, – отвечаю я. В автобусе мы со Станци садимся рядом. Она смотрит в окно. Автобус сдает назад и выезжает из портового управления. Пока мы едем по туннелю, Станци оглядывается назад, на Нью-Йорк. – Ну что, как Шейн? – спрашивает она. – Рада была его увидеть? – Да. – Сколько ему? – Как нам. Семнадцать. – Вы познакомились на Фейсбуке? – Я больше так не делаю. Ну, после Айриника Брауна, – отвечаю я, надеясь, что она поймет. Или что-нибудь скажет. Хоть раз. – А где? – только и спрашивает она. – На сайте взаимопомощи. – Ясно. Она не спрашивает, на каком именно. Когда мы выезжаем из туннеля, она кидает последний взгляд на лежащий позади Нью-Йорк, а потом за окном остаются только болотистые виды Нью-Джерси и бесконечное шоссе. Я вдруг вижу, что Станци плачет, и спрашиваю, все ли с ней в порядке. – Да. – Я что-то не то сказала? – Нет. – Тогда что случилось? Она разворачивается ко мне: – Ты любишь Шейна? – Думаю, что да. – Я плачу от радости за тебя. – Ой, прости. – Не извиняйся, – просит она. – Все к лучшему. – Знаешь, я верю. В вертолет и это все, – признаюсь я. – Отлично. – Надеюсь, вы с Густавом сможете сбежать отсюда. Вы достойны лучшего. – Ты тоже. – Вы оба гении. – Ты тоже. Однажды Станци сказала мне, что плохие оценки не делают меня глупой. В восьмом классе она ходила со мной на алгебру и знает, что учитель меня просто ненавидел. Она знает, что именно тогда я начала общаться с другими своими подругами. Один раз она сказала мне, что среди вылетевших из старшей школы высокий процент самых умных. Я достаю дневник и делаю запись. Станци, наверно, думаю, что я пишу про Шейна, но на самом деле там про то, каково быть одновременно очень умным и очень тупым. Накуриваться перед экзаменом по химии. Хлестать джин в туалете во время классного часа в девятом классе. Позволять новым подругам писать мое имя и номер телефона на стенах мужского туалета. Я никогда не говорила этого ни Шейну, никому другому, но, быть может, я заслужила то, что со мной случилось. Быть может, я нарывалась на это с восьмого класса. Я на все забила, и остальные забили тоже.