Я ползу сквозь

Я заказываю буррито, потому что его легко есть на ходу, а Густав явно собирается сделать именно так – он разворачивается и уходит еще до того, как мы с мужчиной из-за куста успеваем сделать заказ. Густав заказывает тамале в пенопластовом контейнере, а мужчина из-за куста берет dos pollo энчиладас; если честно, завидую, потому что я бы тоже их заказала, если бы мы сели за столик, как нормальные люди. Я не произношу этого вслух, но стоит мне об этом подумать, как мужчина из-за куста похлопывает меня по плечу и отдает мне свой контейнер энчиладас. Я отдаю ему буррито и благодарю. Он отвечает en español: – De nada. Когда мы возвращаемся к Густаву в гараж, он забирается в невидимую кабину, чтобы поесть одному, а мужчина из-за куста прощается и идет к себе домой. Или в куст. В общем, туда, где он съест буррито. Я сажусь на перевернутое ведро от краски, раскладываю на коленях контейнер с энчиладас, рисом и бобами и начинаю есть пластиковыми ножом и вилкой. – Зачем ты вообще с ним разговариваешь? – спрашивает Густав. – Мне его жалко. – Он же чокнутый! – Он купил тебе вертолет, – замечаю я. – Но он все равно свихнулся, – отвечает Густав. – Он купил его мне, только когда я сказал, что не выдержу больше ни секунды такой жизни. Я не отвечаю. Думаю, он преувеличивает. Или он тогда как раз выстроил себе теорию и не вылезал из снегоступов. – Я даже не знаю, полетит эта штука или нет, – признается Густав. – Возможно, он купил мне ее, просто чтобы я отвлекся. – Кто-то сказал бы, что мы все сошли с ума, – замечаю я. Густав запихивает в рот почти целую тамале и жует, кажется, с минуту. Я добавляю: – Но это же неправда. То есть, не по-настоящему. Густав смотрит на меня со смесью горечи и любопытства. – У тебя правда есть его буквы? – спрашивает он. – Ты что, правда его целовала? – Да. – Почему? – Почему нет? – Это не ответ! – Не знаю, – признаюсь я. – Он просто хочет, чтобы его любили. Он просто хочет раздавать людям буквы. Это правда прекрасные буквы. Никогда ничего подобного не видела. – Все хотят, чтобы их любили, – отвечает Густав. Дальше мы едим молча, и, разделавшись с тамале, Густав берет свой пояс с инструментами и возвращается к работе. Я спрашиваю, чем он занимается теперь, и он отвечает, что закрепляет приборную панель, проверив все дисплеи, переключатели и кнопки. Он обещает, что скоро все будет готово к полету: – Может, даже завтра. – Завтра? – Вторник – идеальный день недели для отлета, – замечает он. – Согласна. – Ты мне доверяешь? – Да. – Почему? – Почему нет? В этот раз Густав не требует более логичного ответа. В этот раз он понимает, что я серьезно. Он знает, что у нас нет вариантов ответа под буквами. Он знает, что мы не мыши в фанерном лабиринте школы. Он знает, что я тоже больше не выдержу такой жизни. – Думаешь, правда… завтра? – спрашиваю я. – Думаю, да. С утра чуть-чуть проверю, как он работает. – Он смотрит себе под ноги – думаю, что на педали. – А потом можно лететь. – До сих пор не понимаю, как можно лететь в невидимое место. Мужчина из-за куста больше ничего не говорил? – Он сказал, что там месторождение гениев. – Но он же говорил, что оно невидимое? – Говорил. Но он же чокнутый, не забывай, – напоминает Густав. – Только представь себе такое место, где ты никогда больше не почувствуешь себя как в детском саду. Никаких оценок, никаких секретов и никакой ерунды. – Он так и сказал? – Не знаю, я так представил. Я с минуту молча стою и представляю, как для меня выглядит месторождение гениев. Я вижу, как избавляю мир от вины. Я вижу, как мы с родителями никуда больше не ездим. – Ладно, – говорю я наконец, – родители, наверно, меня уже потеряли. А мы с Чайной целый день прогуливали. – Вот бы взять Чайну с собой, – замечает Густав. – Она его не видит. – Даже по четвергам? – Ага. Она врала. – Вот как, – удивляется Густав. – Похоже, она слишком много общается с Лансдейл Круз. Обычно Чайна говорит правду. Я сомневаюсь, что есть хоть кто-то, кто бы обычно говорил правду, и ничего не отвечаю. – Что возьмешь с собой? – спрашивает Густав. Секунду подумав, я отвечаю: – Инструменты для препарирования, дневник наблюдений, защитные очки и сменную одежду. Нормально? – Ты полетишь в халате? – спрашивает Густав, показывая на мой халат. – Конечно. – Я думал, может, оставишь здесь. – С чего бы? – Почему бы и нет? Я выбрасываю в мусор пустой контейнер из-под энчиладас. – Спокойной ночи, Густав. Надеюсь завтра увидеть тебя и твой чудесный вертолет. Густав машет рукой и говорит что-то про тахометр. Мужчина снова в плаще. – Хочешь купить А? – спрашивает он, как будто мы не знакомы, не пили чай за кустом и не менялись едой. – А у меня уже есть. Он копается за кустом: – Может, тогда С? – У вас есть Ш? Он снова копается в кусте и выносит две П. Он складывает их в смешную детскую утолщенную Ш. – Это две П, – замечаю я. – Я в курсе. Он раскрывает полы плаща и роется во внутренних карманах. Я уже так привыкла к его голому телу, что перестала его замечать. – У меня есть Е, – говорит он, протягивая мне буквы. Он очень доволен и горд тем, что у него есть Е. – А цифры вы делаете? – Цифры! Ха! Я верчу в руках Е. Она гладкая и холодная. – Мрамор? – спрашиваю я. – Гранит. – Возьму Е, – отвечаю я, – в качестве прощального подарка. Мужчина щурится и ухмыляется: – Густав наконец полетит? Он рад еще сильнее, чем когда нашел в кармане букву. Он поднимает указательный палец: – Подожди! – и убегает к себе домой. Я слышу, как хлопает дверь и кто-то пробегает вверх-вниз по деревянным ступенькам. Через минуту он уже снова стоит рядом: – Жаль, что мне с вами нельзя. Я был там. Это просто рай. Я понятия не имею, о чем он. – Где рай? – Говорят, что оттуда нет рейсов, – продолжает он. – Но это ложь. Я там был. Я вернулся. – Зачем вы вернулись, если там рай? – Я вернулся, потому что рая не бывает, – отвечает он. – Рай – это миф. Никогда не забывай этого. Рай шит белыми нитками. Как сэндвич с ветчиной без ветчины. Голубое небо по понедельникам, если по средам дождь. – Ясно, – отвечаю я, потому что чокнутый мужчина из-за куста может говорить так всю ночь. – Могу я заплатить вам за эту прекрасную Е? Услышав мой вопрос, мужчина расстраивается. Кажется, я сделала ему больно. – Это подарок, – отвечает он. – Слишком тяжелый, чтобы взять его с собой, но все равно подарок. – Вы его видите? – спрашиваю я. – Вертолет? – Да. – Разумеется. – А по каким дням? Вместо ответа он начинает раскладывать буквы за кустом по материалу. Когда он слишком сильно нагибается, сквозь разрез сзади его плаща виден край мошонки. Потом он снова встает: – В каком смысле – по каким дням? – По каким дням вы его видите? – Каждый день. – По его лицу видно продолжение фразы: «Зачем ты задаешь такие глупые вопросы?» – А я вижу его только по вторникам. Он делает вид, что не услышал, лезет в самый потайной карман плаща и достает что-то вроде карты. Ее явно часто использовали. Ей много лет. Она пожелтела от времени. – Она существует в единственном экземпляре. Густав знает, что с ней делать. – Он хватает меня за плечи: – Другой такой нет, понимаешь? Я беру карту и запихиваю ее под локоть руки, под мышкой которой лежит гранитная Е. От того, что в этот раз мы не целуемся, я чувствую себя отвергнутой. Это какой-то бред. Никто не должен желать, чтобы его поцеловал опасный мужчина из-за куста. Я разворачиваю карту и изучаю ее при свете фонаря. Я не особо понимаю рисунки и отметки и вижу только две строчки текста. Сверху написано: «Место прибытия». Снизу: «Обратных рейсов нет». Интересно, это такая шутка? – Разве похоже, что я шучу? – спрашивает опасный мужчина из-за куста. Я что, подумала вслух? – Нет, я слышу твои мысли. Я думаю о том, как хочу, чтобы он поцеловал меня. Он берет меня за плечи и осторожно чмокает в лоб: – Постарайся выспаться. Путешествие будет долгим. – Я киваю. – Не показывай карту никому, кроме Густава. Даже когда прибудете, – наставляет он. – Особенно когда прибудете. Я иду домой. У входной двери я прячу букву и карту в рюкзак. Потом достаю телефон и вижу, что уже почти одиннадцать. Родители, небось, еще не ложились и устроят мне допрос, где я была весь день. Но меня ждет только записка: «Ушли спать. Разогрей ужин из морозилки. Не забудь выключить свет». Понятия не имею, зачем они все время пишут, что ушли спать. Я давно убедилась – в спальне их нет. Они ушли делать еще что-то, что тоже заканчивается на -ать. Сдать. Стонать. Сломать. Сливать. Плевать. Рвать. Целовать. Танцевать. Или выпивать. Если конкретно, они ушли в «Чики-бар» совсем рядом с нашим домом. Дотуда ровно сто двенадцать шагов. Так уж построили наш район. Бары и детские площадки соседствуют, чтобы родители могли от барной стойки видеть, что ребенок упал с качелей, и медленно трезветь по дороге в больницу на рентген ключицы.