Я ползу сквозь

Гэри приносит мне сваренное вкрутую яйцо. – Что делаешь сегодня? – спрашивает он. – Не знаю. Думаю поработать в саду. Он не одобряет. Я точно знаю: он никогда не одобряет. – У тебя же нет никакой мигрени, правда? – спрашивает он. – Полежала, стало полегче, – вру я. Врать запрещено, но мы все это делаем. Подчиняться общественным нормам запрещено, но требовать, чтобы никто не врал, – это общественная норма. Тут все точно так же, хотя и должно быть совершенно иначе. Среди нас нет вождей и нет ведомых. Иными словами, мы гнием. – Почему ты не сочиняешь? – спрашивает Гэри. – Не знаю. – Все еще злишься на то, что я сказал, когда спрашивал в прошлый раз? Мы с Гэри все время об этом спорим. Я говорю, что без слушателей моя музыка – ничто. Он отвечает, что я просто жадная и слушатели мне нужны только потому, что они платят. Я реагирую чем-нибудь вроде «И что в этом плохого?» – а он качает головой, как будто я только и жажду наживы. Какой здесь толк от моей музыки? Гэри говорит, что счастье – в созидании. Что отдать свое творение другим – значит убить его. Я же отвечаю, что что-то создается именно ради того, чтобы им делиться. Он называет меня ребенком – потому что ему пятьдесят два, а мне сорок три, потому что я хочу делиться своими достижениями. А что еще с ними надо делать? А что еще делать?