Я ползу сквозь

Я по ней скучаю. По второй себе. Она осталась внизу, а я поднялась наверх. У нее мои руки, мои губы и нос, у меня – все остальное. Ни одна из нас не видит вертолет Густава по средам. Ночью я спала. Густава даже не клонит в сон. Он говорит, что бодр как никогда. – Никаких тревог! – радуется он. Я думаю о родителях и понимаю, что скучаю. Думаю о недельном запасе готовой еды, который они мне купили, и размышляю, съедят ли они теперь его сами. Или она займет мое место? Сможет ли она? Я двигаю руками, кусаю губы и тяну себя за нос. Не знаю, что я оставила на заднем дворе Густава, но точно не ее. Она здесь, со мной. Но часть меня все же осталась. – Я скучаю по дому, – признаюсь я. – Глупо, да? – Смотря что ты называешь домом, – отвечает Густав. – Я скучаю по Чайне. Даже по Лансдейл и ее вечному вранью. – Но ты только вчера улетела. – Я нужна Чайне. Повисает тишина. – Что случилось с Чайной? – спрашивает Густав. – Почему она проглотила саму себя? – По-моему, это как-то связано с парнем. – С Айриником Брауном. – Ага. – Слушай, это же не секрет. Фотографии же висят в свободном доступе. Я не смотрела их. Я знаю, что они есть. Я слышала разговоры, но мои уши не желали слушать. Я пыталась делать вид, что все в порядке, точно так же, как родители каждый вечер делают вид, что рано уходят спать. – Мне снятся гробы, – рассказываю я Густаву. – И иногда Адольф Гитлер. Он кивает: – Почему Адольф Гитлер? – А почему нет? Мне еще сыр снится иногда. Это же не зависит от меня. – Это да. – В одном из снов Адольф Гитлер – огромный жук, пожирающий всех остальных жуков. Даже своего вида. А в другом сне вся школа знает, как танцевать вальс, кроме нас. – Адольф Гитлер наверняка умел вальсировать, – замечает Густав. – Нет, кроме нас с тобой. Только мы вдвоем не умеем танцевать вальс. – Ого, так я тебе снюсь? – Постоянно? – С гробами? – Да. – Мы мертвы? – Да. И нет. Смотря какой сон. Ты всегда лежишь в красном гробу. – У Гитлера тоже есть гроб? – Да, черный. – Ему подходит, – замечает Густав и спрашивает: – С ним кто-нибудь танцует? – Нет, вряд ли. Он всегда жук, поедающий других жуков. Хотя однажды он был одет в ледерхозен и шевелил лапками. – Тебе снятся тревоги? – спрашивает Густав. – Иногда даже бомбы. Или опасный мужчина из-за куста. – Он хороший сосед, – замечает Густав. – Это правда. – И ты целовала его в обмен на буквы, – продолжает он. – А меня впервые поцеловала только вчера. Я некоторое время думаю над ответом: – Не думала, что ты захочешь со мной целоваться. – Я был занят. Я хочу потрогать вертолет, показывая, что понимаю, как он был занят и какой он гений, но вертолета нет. Ни корпуса, ни ветрового стекла, ни даже моего кресла. Если думать об этом слишком долго, мне станет страшно, и я сосредотачиваюсь на подоле лабораторного халата. Я верчу в руках толстый край, где сходятся все швы. Засовываю палец в маленькое отверстие, оставленное швейной машиной. – А еще что-нибудь тебе снится? – спрашивает Густав. – Ну, без гробов? – Да. – Хочешь рассказать мне о них? – Нет. – Я там есть? – Там есть Моцарт, – признаюсь я. – А я Станци. И мы счастливы. И все разваливается на части. – У Моцарта ведь нет гроба? – спрашивает Густав. Я не объясняю, что фильм «Амадей» – выдумка. Пусть верит, что талант часто остается непризнанным. В этом весь смысл фильма, и Густав имеет право обманываться. – Откуда у опасного мужчины из-за куста карта? – спрашиваю я. – Он явно был там раньше. – Мне кажется, он безобидный. Непохоже, что он правда кладет в лимонад рогипнол. Думаю, он так шутит. – Он очень веселый, – говорит Густав. – Никогда за ним не замечала, – отвечаю я.