Я ползу сквозь

Густав сидит в кресле пилота, пока винт не перестает вращаться. Тогда он снимает шлем и улыбается мне. Потом вылезает из вертолета, обходит кабину, открывает передо мной невидимую дверь и помогает мне выбраться на значительно менее невидимую траву. Наконец-то у меня появляется почва под ногами. Я понятия не имею, где мы. – Ты знаешь, куда мы прилетели? – спрашиваю я. – Точно туда, куда летели, обещаю. Мы переглядываемся, и я понимаю, что в Густаве что-то изменилось. Он больше не мальчик, строящий вертолет. Он мужчина, который управлял вертолетом. Я обнимаю его – уже не так, как обняла бы Чайну или маму, я обнимала бы так Вольфганга, будь я Станци. Я слышу, как Густав втягивает в себя запах моих волос. Я чувствую, как он расслабляется в моих руках. Мне хочется снова поцеловать его. Я почти целую его, когда из кустарника справа от нас выходит женщина: – Добро пожаловать! На ней покрытые грязью вареные джинсы и футболка. Ее волосы стянуты в хвост на затылке и начинают седеть на висках. Она определенно видит вертолет. – Вы Патрисия? – спрашивает Густав. Она кивает. – Рад знакомству. Густав выставляет в ее сторону ладонь, и Патрисия пожимает ее. У нее такой вид, как будто она сейчас расплачется и проплачет месяц без перерыва. Представления не имею, почему. – Меня зовут Станци, – представляюсь я. – А это Густав. – Вы знаете Кеннета? У нас с Густавом одинаково озадаченный вид. Она скорее обеспокоена, чем рада. Она каждые пять секунд оглядывается, будто боится, что за ней следят. Она смотрит на вертолет: – Вам нужно его спрятать. А то они его сломают. – Где мне его спрятать? – спрашивает Густав. – Он никуда не влезет. Она думает. Мысленно разговаривает сама с собой. Как будто тоже разделена пополам. – Они больше сюда не ходят. Они его не увидят. Может, нам удастся улететь обратно уже завтра. Может, сегодня вылетим. – Вылетим? – переспрашивает Густав. – Простите. У меня кончилось горючее. – Кончилось? – переспрашивает она. – Кончилось? – удивляюсь я. – Да. Ни капли. Если бы мы не нашли это прекрасное поле, мы бы разбились. От этого слова мое тело сотрясает дрожь.