Я ползу сквозь

Меня зовут Чайна, я та самая девочка, которую вы видели голой и без сознания по всему «фейсбуку». Я стою в трех выходах от Шейна и смотрю на него во все глаза, но он уткнулся лицом в грудь мужчины. Не слишком плотно, но достаточно близко. Они стоят у двадцать шестого выхода и ждут автобуса в Нью-Джерси. Я подхожу к ним: – Шейн! Он оборачивается, его глаза цвета шафрана. Он ящерица. Выстреливает длинный клейкий язык: – А ты кто? Мужчину это, кажется, забавляет. На нем деловой костюм, который стоит столько, что я вообще не понимаю, почему он ждет автобуса, а не едет на лимузине. Я смотрю в ящеричьи глаза Шейна и не вижу ни намека на узнавание. Он не знает, кто я, хотя мы созданы друг для друга. Он стал кем-то другим. За какую-то жалкую неделю он вывернулся наизнанку, и все видят только ящерицу. – Прошу прощения, – говорю я. – Я думала, ты мой друг Шейн. – Он не Шейн, – отвечает мужчина в дорогом костюме. Шейн смотрит пустыми глазами. Я помахиваю билетом на автобус: – Шейн? – Вы ошиблись мальчиком, – произносит мужчина. «Вы ошиблись мальчиком»? Я пячусь назад. Шейн ящерица. Я кишечник. Один из нас на левой стороне, другой на правой. Мужчина чему-то ухмыляется, и я не знаю, чему. Не похоже, что он знает Шейна. Он ему не отец, не адвокат, не дядя и не… Объявляют посадку на их автобус. До моего еще пятнадцать минут. Я застываю, а желтые глаза Шейна моргают вертикальными веками и шлют мне послания. Он не хочет ехать с этим мужчиной в Нью-Джерси. Мужчина познакомился с ним по интернету. На том же сайте, где и я, в нашем убежище. Я проглатываю себя, не сходя с места, прямо на нижнем ярусе портового управления. Этот вкус ни на что не похож. Он ударяет со всем вкусовым соскам. Он горький. Кислый. Сладкий. Соленый. Я пульсирующий пищевод, глядящий на мальчика-ящерку. Теперь он узнает меня и посылает новое сообщение зрачками: «Помоги мне, – просит он. – Помоги мне». У его ног лежит маленькая сумка. Не его. Дорогая и с колесиками. Они с мужчиной в костюме идут на посадку, я следом. Шейн не сводит с меня глаз и от страха так часто моргает вертикальными веками, что я с трудом различаю слова: «Помоги! Помоги! Помоги!» Когда мужчина ставит сумку в багажное отделение, я начинаю действовать. Я хватаю Шейна за руку, и мы бежим назад в портовое управление. Я не оглядываясь бегу к ступенькам. Мужчина кричит вслед: «Томми! Томми!» У моего сетевого ника самооценка лучше, чем у меня Я там Оливия; не знаю, почему, не потому, что было поздно и я хотела стать нормальной. Ты стал там Томми, объяснив: звучит и мужественно, и по-детски. Мы втискиваемся в кабинку для престарелых в женском туалете и слышим, как он кричит: «Томми! Томми!» Он добавляет что-то о том, что автобус ждет. Что заберет назад все свои подарки. Говорит что-то о прошлой ночи. Услышав это, Шейн начинает плакать. Он сидит на унитазе, а я стою у двери на случай, если тут кто-то поверит мужчине в дорогом костюме больше, чем нам. Так всегда и бывает. Мужчинам в дорогих костюмах всегда верят. Шейн закрыл лицо руками, и его слезы капают на старую красную плитку. Мужчина в костюме просит женщину проверить все кабинки. – Убирайтесь! – отвечает она. – Это женский туалет. Мне хочется позвать охрану. Или набрать 911. И вообще позвонить хоть кому-то. Но звонить некому. Звонить некому, совсем как в тот раз. Поэтому я глажу Шейна по холодной чешуйчатой спине и говорю, что все будет хорошо. А он гладит меня по двенадцатиперстной кишке и говорит то же самое. Мы сидим там целый час. Когда мы выходим, Шейн боится наткнуться на мужчину. Я предлагаю ему снова вывернуться на правую сторону, но у него не получается, и я остаюсь пищеварительной системой и покупаю два билета до Пенсильвании. Ближайший автобус уходит через десять минут. – Откуда ты тут взялась? – спрашивает Шейн. – Хотела вернуться домой. Я сдалась. Ты не отвечал на звонки, и я подумала… ну, ты понял. – Я стал ящерицей, – говорит Шейн. – Не бойся, – отвечаю я, – я стала желудком. – Я сломанный человек. – Ничего, починим. – Думаешь? – Можешь мне поверить. Мы спускаемся к выходам, высматривая мужчину в костюме. – Его здесь нет, – произношу я. – Он, наверно, захочет получить свои деньги назад. Я не спрашиваю, за что он заплатил Шейну. Я достаточно знаю Шейна, чтобы догадаться. – Пусть попробует подать в суд, – отвечаю я. – Куда нам теперь идти? – спрашивает Шейн. – Поедем ко мне домой. Он вздыхает: – Никогда не мог долго жить дома. Ни у себя, ни у других. – Значит, если что, скажешь мне и мы сразу уедем. Мы становимся в очередь на посадку, и Шейн отворачивается к стене. Очередь продвигается вперед, и мы наконец садимся в автобус. У меня с собой рюкзак с вещами, а у Шейна есть только телефон и та одежда, которая на нем. – Можно мы там сходим за покупками? Мне нужна одежда. – Конечно. А на первых порах возьмем что-нибудь у Густава. Он тебе понравится. – А он сломанный? – Мы все сломанные. – Вот как. – Ты идеально впишешься, – обещаю я.