Я ползу сквозь

Когда мы остаемся вдвоем, я признаюсь: – Не понимаю, зачем мы вообще сюда полетели. Как ты думаешь, зачем? – Мы прилетели, чтобы забрать Патрисию. – Я этого не знала. – Я тоже, – отвечает Густав. Смотрит на часы и шепчет: – Уже четыре-тридцать. Хочешь сходить проверить, видишь ли ты вертолет? – Нет. – Почему? – Мне плевать, вижу я его или нет. Я тебе доверяю. Я собираюсь шепотом рассказать ему про горючее, но его голос в моей голове произносит: «Горючее заправлено. Патрисия все сделала. Мы готовы к отлету. Мне нужно только забрать кое-что в доме». – Но нам нельзя ничего брать с собой! – шепчу я. – Вертолет не выдержит груза. Густав улыбается: – Мне нужна только карта, на остальное плевать. – Карта у меня, – отвечаю я. – Мужчина из куста попросил беречь ее, и все это время она лежала у меня под бельем, – я похлопываю себя по заднице. В доме мы встречаемся с Патрисией. Она явно волнуется. На ней легкое платье с короткими рукавами, и по ее плечам бегут мурашки. Она мысленно спрашивает: «Карта у тебя?» Я киваю. Густав замечает, что мы общаемся, и, похоже, чувствует себя лишним. – Не волнуйся, Густав, – утешает его Патрисия, – мы не будем обсуждать тебя за спиной. Тут Густав извиняется и уходит в туалет. Патрисия мысленно произносит: «Он тебя любит. Вы поговорили об этом?» «Не то чтобы, – отвечаю я. – День был странный». «Когда мы вернемся домой, все наладится», – думает она. «Я хочу еще разок навестить Марвина, – признаюсь я. – Забрать его лекарства в мир». «Это запрещено», – думает Патрисия. «Но так нечестно!» – Жизнь вообще нечестная штука, – отвечает Патрисия. Густав нажимает на кнопку смыва. Патрисия мысленно произносит: «Густав знает, что делать. Когда прозвенит звонок на ужин, просто иди за ним». Я поднимаю руку к ключицам и массирую орган вины, как показал мне Мартин, но я чувствую не вину, а беспокойство. Мы все понимаем, что наш план побега ненадежен. Я сажусь за кухонный стол и пишу стих для Чайны, чтобы она могла все понять. Как понять, настоящая ли твоя параллельная вселенная Если ты тридцать два часа Продержала в трусах Свою старую, драную карту, Если столько шептала, что слышишь теперь В голове своей мысли людей, Не считая себя ненормальной, То, наверно, она настоящая. Если ты в человечество больше не веришь, Насмотревшись, как люди считают, что гении, И воротит тебя, и охота кричать: «Вся природа людей есть страдание!» – То, пожалуй, она настоящая. Если вновь хочет в школу пустую войти, Не боясь ни тревог, ни ответов на тест, Не боясь своей жизнью опять рисковать, Это значит – она настоящая. Звонит звонок к ужину. Патриция идет к столовой с раздраженным видом, и я предчувствую, что она опять почувствует страшные боли в духе Лансдейл Круз. Мы с минуту делаем вид, что идем за ней, а потом разворачиваемся и идем по длинной, резко уходящей вверх тропинке к полю, где оставили вертолет. Я стараюсь не волноваться. Каждый раз, когда в голове подает голос вторая я, та, что не считает меня Станци, я заставляю ее заткнуться. «Ты не та, кем считаешь себя! – говорит она. – Ты не такая сильная, как тебе кажется! Ты не можешь жить так вечно – мечтать, надеяться и делать вид, что в мире нет ничего важнее дохлых лягушек. Густав не лягушка! – заявляет она, когда я продираюсь сквозь колючий кустарник. – Я никогда не могла управлять твоим носом и руками. Я никогда ничем не могла управлять. У Станци все схвачено. А ты не Станци. Ты _____. Пойми это, или вертолет не сможет взлететь». – Заткнись! – кричу я вслух. Густав то ли не слышит, то ли не замечает. Может, у него в голове тоже есть такой голос. Может, он говорит ему, что он не Густав. Или что я люблю его. Хорошо бы. Мы выходим на поле, и я не вижу вертолета. Мне ужасно стыдно. «Ты не видишь его, потому что ты не Станци». Густав забирается в кабину и заводит мотор. Винт начинает вращаться, и раздается тихий стрекот. Я впадаю в ужас. А кто еще услышит? Кто еще придет сюда? Не начнут ли стрелять в нас, когда мы взлетим? – Помочь? – спрашиваю я. –Нужно достать все вещи, чтобы вертолет выдержал Патрисию. Мы выкидываем вещи на поле; я молча смотрю на лежащий на земле набор для препарирования, и Густав глядит на меня с сочувствием. Он достает откуда-то весы и просит меня встать на них. В джинсах, водолазке, ботинках и халате я вешу 145 фунтов. Потом Густав взвешивается сам: в джинсах, футболке и обуви он весит 155 фунтов. – Нужно разуться, – говорит он и раздевается до трусов. На них нарисованы маленькие грузовички. Я ничего не говорю. Он снова взвешивается: 149. Я снимаю обувь и водолазку – 140. – Какая у нас грузоподъемность? – спрашиваю я. – У нас получится? – Патрисии сорок три года. Думаю, она фунтов на десять тяжелее, чем кажется. Ставлю на сто пятьдесят. – Но в ней всего сто шестьдесят пять сантиметров! – Можешь мне поверить. – Ну так что, взлетит? – Четыре-тридцать. – В смысле? – Четыреста тридцать. Грузоподъемность вертолета. На краю поляны появляется Патрисия. На ней только полупрозрачное платье. Теперь-то я понимаю, почему она была одета настолько не по погоде. Чтобы меньше весить. Но она встает на весы, и они показывают 149. Восемь фунтов перевеса. Я снимаю халат и избавляюсь от джинсов, футболки и белья, а Густав сверяется с картой и снимает маленький кусок вертолета. Я снова надеваю халат и взвешиваюсь: 138. Патрисия снимает платье и сандалии: 146. Три фунта. Осталось три фунта. Густав говорит, чтобы мы забирались в вертолет. Патрисия сворачивается калачиком сзади, на месте багажа, лежит в одном нижнем белье и дрожит. Густав тоже мерзнет. Я отказываюсь снимать халат. Густав надевает шлем и пытается взлететь, но вертолет не взлетает. – Быстрее! – торопит Патрисия. – Они идут! Они все знают! Густав снова пытается взлететь, вертолет слегка отрывается от земли и с шумом падает снова. Густав смотрит на меня, потом снимает трусы. Патрисия тоже снимает белье, и я оказываюсь единственной, на ком надето хоть что-то, и Патрисия кричит в моей голове: «Сними халат! Сними халат!» А вторая я заладила: «Ты не Станци! Ты не Станци!» Густав выкидывает на траву мой шлем и снова пытается взлететь. Мотор честно пытается повиноваться, но Густав не вынуждает его делать невозможное. Я слышу его мысли: «Станци, тебе придется снять халат. Не волнуйся. Мы все будем голые. Но иначе не улететь». – Быстрее! – снова кричит Патрисия. Я выпрыгиваю из вертолета, снимаю халат и кладу на поле. Густав втягивает меня обратно в кресло, опускает рычаг подъема, и мы поднимаемся. Поднимаемся. Поднимаемся. Только через пять минут я понимаю, что Патрисия плачет. – Почему вы плачете? – спрашиваю я. – Потому что мы все голые, как младенцы. – Мы младенцы, и мы рождаемся, – добавляет Густав. – Мне нужно кое о чем поговорить, – признаюсь я.