Я ползу сквозь

Спать голышом на борту невидимого вертолета просто невозможно. Можно еще как-то притвориться спящей, но по-настоящему заснуть – ни за что. Патрисия всю ночь пела. Она написала песню о том, как она свободна и летит, свернувшись калачиком посреди ночи на полу самодельного вертолета. У нее прекрасный певческий голос. Густав выглядит раза в два более усталым, чем вчера. Он дрожит. – Может, я сяду рядом или еще что-то придумаем? Ну, чтобы делиться теплом. – Тебе нельзя шевелиться. У нас шаткое равновесие. Патрисия смеется: – Ничего, осталось немного. – До чего осталось немного? – спрашиваю я. – До приземления. – Но туда мы летели почти два с половиной дня. – Обратная дорога всегда вдвое быстрее, – замечает он. – Ты же сама всегда говоришь так, когда рассказываешь о вашем семейном отдыхе. Я снова смотрю на шрам. Он открывает рот, прежде чем я успеваю накрыть его рукой. – Это не отдых, – говорит он. – Я тебе врала. – А куда вы ездите? Я мысленно рассказываю Густаву и Патрисии все с самого начала. А вслух говорю: – Я пишу тебе открытки, но никогда не отправляю. – Но ты сказала, что соврала. Я не понял. Откуда ты берешь открытки, если не ездишь отдыхать? Шрам снова открывает рот. И рассказывает про наш семейный отдых. Все с начала. Куда мы ездим. Зачем. Как мир разваливается на части. Я спрашиваю Патрисию, по-прежнему ли она довольна, что возвращается с нами. – Вы жили в менее опасном месте, – замечаю я. – Безопасность – ложь. Это как сэндвич с ветчиной без ветчины, – отвечает она. – Как голубое небо в понедельник, если в среду идет дождь, – подхватываю я. – Мне очень жаль твою сестру, – произносит она. Я сплю наяву с закрытыми глазами. Я вижу четыре гроба. Мой красный, мамин синий, папин зеленый. Четвертый гроб вдвое меньше наших. На нем нарисован единорог и радуга. Мама с папой лежат с закрытыми глазами, но каждые несколько секунд они высовывают головы из гробов и проверяют, заснула ли я. Я притворяюсь спящей, и, когда они мне верят, они встают, берутся за руки и направляются к огромному гробу, стоящему у стенки в углу. Когда они открывают крышку большого гроба, оттуда раздаются голоса, смех и звон бокалов. Когда они закрывают крышку за собой, я приоткрываю глаза и вижу, что большой гроб – это «Чики-бар». А мы остались вдвоем. Я в красном гробу и она – в гробу с единорогом. И повсюду вомбаты.