Sinking in sorrow

Одиночество — это независимость, его я хотел и его добился за долгие годы. Оно было холодным, о да, но зато и тихим, удивительно тихим и огромным, как то холодное тихое пространство, где вращаются звезды. Герман Гессе

Роджер поначалу не придает значения такой мелочи, как отсутствие в их общей коллекции винила, собранной на квартире у Фредди, пластинок, принадлежащих Брайану. Может, он забыл принести их. Вот так глупо забыл притащить свое добро в единственную квартиру с работающим на последнем издыхании проигрывателем, который давно бы уже отошел в мир иной, не подвергай его Джон время от времени экстренной реанимации. Казалось бы, упущение мелкое, пустяковое, не заслуживающее и крохи внимания, но именно поэтому никто не знает предпочтений Брайана в музыке. Он благодарный слушатель, но нравится ли ему джаз? Выбирая между регги и Ливерпульской четверкой, склонился бы он в сторону последней? Получает ли он удовольствие от игривой манерности Джаггера? Пробирают ли его до мурашек вопли Планта и гитарные партии Пейджа? Дай бог, однажды он принесет свои чертовы пластинки. Роджер любит его всем сердцем, но дурак, каких поискать. У него не вызывает должного беспокойства конверт с деньгами, испокон веков заменявший Мэю подарки на любые праздники. «Это, в первую очередь, практично, — думает Роджер, — пускай сам себе выберет и купит... что он там обычно покупает». У него, увы, далеко не сразу возникает диссонанс от того, что Брайан в ответ проявляет чудеса изобретательности и всегда радует вещами необходимыми или просто милыми сердцу. «Брайан хороший, надо прикладывать больше стараний в отношении него», — решает для себя Роджер, но так и не сообразив, что тому нужно на день рождения, просто кладет в конверт сумму повнушительнее. Переломный момент случается осенью, в один из тех теплых солнечных дней, когда листья особенно громко шуршат под ногами, дети в парках носятся наперегонки с собаками, а на небе нет ни единого облачка. Роджера внезапно волнует заминка при попытке вспомнить его любимый цвет, случившаяся в самом разгаре выбора рубашки на распродаже и заставшая его врасплох. Возможность урвать три вещи со скидкой наполняет его щемящей нежностью от предвкушения сюрприза. Будь он проклят, если не возьмет одну для Брайана. Спонтанный знак внимания — вот с чего правильно начинать романтическую канитель. Синий? Нет, не то. Серый? Не факт, что серый. Выйдя на улицу, он беспомощно расхаживает вдоль бордюра, сунув руки в карманы и напряженно думая, чего еще он не знает о Брайане. Его ужасу нет конца и края, когда выясняется вот так сразу, что вообще-то всего. Образ любимого человека представляется вдруг совершенно размытым, на ум не приходит ничего конкретного. У Брайана непревзойденное чувство юмора, но ни одна блядская шутка не связана с его жизнью, у Брайана богатый лексикон, огромнейший кругозор, очаровательные интонации, но он не говорит о себе, все его истории неизменно вертятся вокруг посторонних людей, будь то сосед или знакомый из колледжа, почтальон или разносчик пиццы. У Брайана иногда глаза настолько печальны, что кажется, полны слез, но он никого не грузит своими проблемами. Роджер догадывается интуитивно, почему раньше не замечал этой патологической закрытости — слишком уж ловко создавалась видимость непринужденных бесед. Вкупе с донельзя милой улыбкой даже случайные факты о погоде раз за разом сходили за истории первостепенной важности. «Не доверяет? — случайно промелькнувшая мысль ранит Роджера своей унылостью. — Не хочет делиться со мной. Ладно еще тем, что на душе, но хотя бы интересами»! Несколько дней подряд он внимательнее обычного наблюдает за ним, пытаясь развести его на пустую болтовню, но ничего не выходит, ему удается уворачиваться от прямых ответов все с той же пугливой, выбивающей из колеи ловкостью. Их диалоги все больше напоминают шахматную партию вспыльчивого новичка с профессионалом, выбравшим тактику отступления. Как-то раз они идут вдвоем по тихому скверу, потому что им по пути. Брайан чуть впереди, Тейлор следом. В кроне одного из каштанов заливается трелью соловей, а в густых ветвях другого бьется без шансов на спасение запутавшийся воздушный шарик. Они могли бы обсудить столько вещей! Они могли бы идти под руку и смеяться над какой-нибудь общей шуткой, но чертов сквер уже заканчивается, и повернуть нужно в разные стороны. — Какие книги тебе нравятся? — спрашивает вместо прощания Роджер, ухватив Брайана за рукав пиджака и набрав в грудь побольше воздуха. — Ты пел когда-нибудь в одиночестве? Ты любишь окунать печенье в молоко? У тебя есть коллекция тех почтовых открыток с картинами разных знаменитых художников? Ты напивался хоть раз до беспамятства в больших компаниях? Ты умеешь играть в карты? Белое вино или красное? Ты в детстве пускал по ручьям бумажные кораблики, пытаясь угнаться за ними по тротуару? Из чего бы состоял твой идеальный день? Он замолкает, чтобы перевести дыхание, но Брайан не дает ему больше сказать ни слова. Во-первых, в его растерянном взгляде утонуть недолго — Роджер сам вырыл себе эту могилу, любуясь на каждой записи, на всех репетициях без исключения чудесными, добрыми глазами, прикрытыми в удовольствии от разливающейся по студии мелодии. Во-вторых, в просьбе перестать заниматься глупостями сквозит такая горькая, такая чудовищная тоска, что все внутри обрывается. В-третьих, от привлекательности его улыбки, пускай шаблонной, пробегает по позвоночнику холодок. — Не многовато вопросов сразу? — Проехали, — говорит Роджер, — не бери в голову. Сам не знаю, что на меня нашло. Настроение сегодня приставучее. Проваливай, пока я еще что-нибудь не придумал. Он решает не травмировать попусту Брайана и берется за дело сам, начиная, как водится, с малого. Около недели уходит на поиски двух научных публикаций по астрономии: ради первой он даже приобретает нужный выпуск журнала Nature, вторую, растратив былой энтузиазм, спрашивает в городской библиотеке. Статьи написаны красиво, с настоящей страстью к космосу, но у Роджера едва не взрывается мозг от количества причудливых слов, обозначающих разные физические штуки. «Тарабарщина какая-то», — шумно выдохнув на последнем абзаце, он не предается панике, а ищет дальше. Всю дорогу его преследует чувство, что глубоко личные размышления Брайана о теории относительности ускользают от него по мере чтения, скрываясь за навороченной терминологией. Фундаментальные взаимодействия, расширение вселенной, фатоны света, путешествия во времени... Пиздец! — Я прочитал твои работы. — Роджеру нечего добавить к уже имеющемуся, но он пробует наугад. — Как тебе удается понимать столько серьезных вещей, уму непостижимо. Надеюсь, у тебя будет докторская, и все такое. Они сидят вдвоем в баре Кенсингтон, как обычно. — Правда? — В улыбке Брайана загорается на мгновение что-то похожее на благодарность. Он выглядит уставшим, но... счастливым? — С чего тебя вдруг заинтересовала критика квантовой механики? Он мог бы сказать, что это многое для него значит, но черта с два. Роджер мог бы, воздев руки к небу, заявить раздраженно, что его интересует Брайан, а не поганый космос, будь он неладен. — Не за чем было скоротать дождливый вечер, — отвечает он трусливо, прикладываясь тут же к бутылке, чтобы не продолжать эту ложь. Студенческая группа, до боли похожая на них самих, играет на фоне такой же второсортный, поганый и никому не сдавшийся психоделический рок. Даже как-то жалко, что ушел Тим. С Фредди, конечно, веселее, легче, безбашеннее, больше надежд, меньше разочарований, но ностальгия не всегда поддается здравому смыслу. Брайан, уже основательно пьяный, заказывает еще один Гиннесс, у Роджера пополняется потихоньку копилка бесполезных фактов. Он молчит, поглядывая на циферблат часов над барной стойкой. Доверия они не внушают, потому что отсчет секунд тянется почти наверняка дольше положенного. Вот гадство! — Может, продолжим у тебя? Не хотелось бы торчать здесь весь вечер, от шума уже в ушах звенит. Брайан отрицательно мотает головой, не подозревая, что колыхнувшиеся при движении кудряшки вызывают желание зарыться в них пальцами и покрывать его лицо хаотичными поцелуями. Роджер знает, почему не сработало, но оттого лишь сильнее хочет оказаться кварталом выше. Хотя бы в окна заглянуть, ведь он там прячет свою тихую замкнутую жизнь, свои неизвестные никому привычки, свои увлечения и страхи. Пока есть надежда преодолеть этот воображаемый защитный барьер, он просто обязан следовать за Брайаном. Он бы и босиком за ним пошел на край света, чего уж там. В баре продолжается мелодия невыразимой печали. На улице — ничего из ряда вон выходящего, но для октября, пожалуй, слишком паршиво. В особенно гадком ветре чувствуется намечающийся дождь: пробирающая до костей водяная взвесь заполняет собой все пространство, тяжелая, навязчивая, но еще не начавшаяся моросить. Намокшие листья, не так давно золотые, валяются уродливыми кучами у дороги. Состояние, подавленное и разбитое, усугубляется алкоголем, оттого, наверное, попытка проскользнуть в теплую прихожую, захлопнув за собой дверь, оказывается чересчур предсказуемой и оборачивается неудачей. — Впусти меня! — повышает голос разозленный Роджер, неожиданно грубо толкая Брайана в грудь. — Если не в чертов дом, так хоть в свою чертову душу. Ты ничего мне не рассказываешь! — Не рассказываю? Что? Пожалуйста, уходи, — настаивает Мэй, — тебе надо выспаться. Я не понимаю. Он грустный, виноватый, удивленный, сожалеющий, беспомощный, мрачный, измученный, красивый. Схватившись за голову и зажмурившись, будто в невыносимом страдании, понятном лишь ему одному, Роджер делает шаг назад, но спотыкается на ровном месте, едва не навернувшись с крыльца. От неминуемого падения его останавливает резкий рывок обратно. — Блять! Как же я люблю твои руки, — выдает он, прижимая к губам пальцы Брайана, едва успевшего сгрести его в охапку. Тот вроде бы пытается аккуратно отстраниться, но не сопротивляется толком — прошедшая проверку временем тактика. «Если не раззадоривать попусту, останешься в безопасности», гласит мудрость, без которой в составе Queen попросту не выжить. Роджер, в конечном счете, сам отлипает от него. — Отсюда до твоей улицы ведь совсем недалеко, я могу тебя проводить. — Не надо меня провожать. Они избегают друг друга последующие дни, вплоть до возвращения к записи первого своего альбома в новом составе. Тут дело даже не в обиде, просто инцидент в целом вышел неприятный, так сразу и не отпустишь. В студии царит атмосфера суеты. Опоздавший более чем на час Фредди создает видимость напряженной работы, лишь бы избежать издевательских смешков со стороны Дикки, который, вопреки его ожиданиям, с утра пораньше не колючий, а ласковый. Настроив оборудование, они начинают болтать на какие-то свои темы. Роджер курит и разбирает охапку черновиков, пока Брайан наигрывает машинально незамысловатый мотив, витая где-то глубоко в своих мыслях. Разговоры добавляют уюта, правда переход смеха с тихого на чуть более громкий, немного отвлекает. Не то что бы Роджер вникал в диалог, но упоминание цеппелинов заставляет его прислушаться. Он подключается как раз вовремя, чтобы обратить внимание на шутливое замечание Дикона о том, что Джимми уж всяко талантливей Брайана. Фред смеется, притягивая Джона к себе. Он произносит преувеличенно изумленной интонацией: «Как грубо! Тебя что, не учили манерам?» — и, как бы в подтверждение своих слов заткнув Джону рот ладонью, интересуется мнением Тейлора по этому поводу. — Пейдж заправляет всем в группе, ему так положено, а Брайан с нами на равных, — пожимает плечами Роджер под беспечное «я вас вообще-то слышу», — не вижу, что в этом плохого. Мы, вроде как, решили экспериментировать в других вещах, нахуй нам сдалась смычковая игра на гитаре, или чем там твой ненаглядный так восхищается? Фредди, в распоряжении которого настоящий талант улавливать перепады настроения и прогнозировать разгорающиеся конфликты, на провокацию не ведется. От него не укрывается нотка зависти, он понимает прекрасно, что Роджер воспринял их юмор в штыки, поскольку не анализирует происходящее, когда речь о Брайане. Он почти наверняка хочет с ним того же, что есть у них. Вырвавшаяся ненароком беспомощная издевка выдает его с головой. — Для протокола. Мы это не серьезно, Родж, — разводит руками Дикки, переглянувшись с Меркьюри и выцепив из его беспокойного, многозначительного взгляда, что они ой как перегнули палку. — Вон, посмотри, Брайану весело. Да ведь? Мэй с готовностью улыбается пошире и позаметнее. — Черт, да пошли вы, — буквально расплющив недокуренную сигарету об пепельницу, Роджер вскакивает с дивана, — толку от вас! В довершение он яростно хлопает дверью. Ей-богу, она едва не слетает с петель. Прервавший свою музыкальную импровизацию Брайан извиняется за него, обещает вернуть и пускается вдогонку. Все это настолько привычно, будто давно уже неотъемлемая часть их ритуала в случае стычек на пустом месте. Не сосчитать, сколько раз тихая доброта действовала в противовес импульсивной стервозности, полностью ее нейтрализуя. Роджер обнаруживается сидящим на ступеньках. Без шарфа, зато с сигаретой. — Если хочешь восстановить баланс во вселенной, Брай, самое время сказать, что Пол Джонс играет на басу лучше Дикки, — бубнит он себе под нос, не оборачиваясь, — или что Роберт поет сексуальнее Фредди. Как считаешь? — Думаю, ты ведешь себя, как ребенок, — опустившись рядом, Брайан тянется было к нему, но передумав, опирается на ладони, постукивая пальцами по холодному камню. Роджер пропускает его слова мимо ушей. — Тебе хоть нравятся цеппелины? Брайан чувствует на себе пристальный взгляд, но не решается посмотреть. — У нас же есть их пластинка. По-моему, даже не одна. Они вроде бы Джону нравятся, если я ничего не путаю. — Блять, спасибо, конечно, за столь ценную информацию, но мы сейчас говорим не о Джоне. Брайан отшатывается, когда Роджер с хрустом сжимает пустую пачку Мальборо и встает, сунув кулаки в карманы куртки. Он остается сидеть на ступенях и уговаривает его вернуться в студию, ведь они заплатили за это время. Он сносит покорно все его обвинения в недоверии и даже пробует оправдаться, объяснить, что за годы одиночества, предшествующие встречи с ним, оставил всякие попытки обзавестись друзьями, заглушил внутреннюю потребность делиться с окружающими своими переживаниями, перестал просыпаться в слезах посреди ночи от тяжелых судорожных кошмаров, полюбил слушать людей и молчать о себе, научился быть невидимкой, и теперь у него просто не получается быть кем-то еще. — Вот как? — говорит Роджер последнее перед тем, как направиться быстрым шагом вниз по улице. — Не хочу тебя расстраивать, но ты херово старался. Ты все равно стал важной, возможно лучшей, частью моей жизни. Хочешь, чтобы я ничего о тебе не знал? Отлично. Блять, да просто замечательно! Я тебя услышал. Можешь сказать ребятам, что в следующий раз я сам решу вопрос со студией. Нет настроения сегодня играть. Ветер уносит вслед за ним с крыльца несколько развалившихся на страницы газет. — Роджер, подожди! — зовет его Брайан в отчаянии. Что-то в его голосе надламывается, когда он догоняет Тейлора на перекрестке. Между ними давно уже все по швам трещит, но лучше, наверное, поздно решиться, чем никогда не попробовать. Его едва слышно за шумом проносящихся мимо машин. У него дрожит голос. — Я читаю Гессе. И никогда не пел в одиночестве. Роджер замирает как вкопанный. Его пронзает настолько ярким воспоминанием о своих сумбурных сентябрьских вопросах, что сердце пропускает удар. Каким чудом Брайан сам-то восстановил их в памяти, да еще и в правильной последовательности? Под ведущим обратный отсчет светофором их сталкивает друг с другом и уносит в сторону тротуара толпа. Вокруг мелькают пестрые дождевики, однотонные пальто, строгие пиджаки, дубленки, джинсовки, белые брюки, жилетки с нашивками, шейные платки, огромные, набитые под завязку рюкзаки и миниатюрные сумочки. Со всех сторон звучат разговоры на добрую сотню тем и доносится запах, по меньшей мере, десятка разных духов. Вынырнув из гущи людей, Роджер тянет Брайана за собой. Он держит его ладонь в своей с единственной целью не потерять, пока не пройдет мимо поток туристов, но на другой стороне Эбби Роуд их пальцы вдруг переплетаются. Роджер не уверен, с чьей подачи это произошло — слишком уж увлеченно проникался ненавистью к расхаживающим по Лондону экскурсионным группам. Впрочем, вернувшись к реальности, он об этом нисколечко не жалеет. — Продолжай, — приказывает он, остановившись, — я тебя внимательно слушаю. Брайан улыбается неуверенно, как-то случайно и безотчетно прижимая руку Роджера к сердцу. — А тебе этого мало? — Ты даже не представляешь. У Брайана красивые глаза и, кажется, бесконечный запас дурацких вопросов. Вцепившись свободной рукой ему в плечо и встав на цыпочки, Роджер целует его очень осторожно и нежно. Какой там следующий праздник? Он обязательно купит ему самую замечательную, самую редкую, самую лучшую книгу Гессе.