Воспоминания о будущем

      Поезд, раскачиваясь, тяжело стучал колёсами, набирал скорость, пыхтел-скрипел всем своим старым металлическим телом. Тияна свернулась калачиком у стены. Люди спали кто как, прямо на холодном полу, под которым неугомонно громыхали колёса. В полупрозрачной черноте стелился мазутно-горький дым паровоза. Вагон трясся, подпрыгивал, и Кристиян снова и снова бился затылком о стену. Измученный бесконечной духотой, давкой, он не мог уснуть, хотя веки нестерпимо саднило и жгло. Ободранные ладони кровоточили.       А поезд всё мчался и мчался сквозь могильно-холодную пустоту. Кто вёз их? Куда? Для чего?.. Мысли сумбурно метались. Будущее, ещё неделю назад казавшееся незыблемым, как каменный монолит, вдруг обратилось в зыбучие пески, и Кристиян боялся его. Он чувствовал смерть — холодной, влажной от пота спиной ощущал, как она касается его своими костлявыми руками.       Или, может быть, он уже умер, и это — ад. Мила рассказывала ему про ад, про котлы с кипящей смолой, про злых чертей и океаны огненной лавы, где они любят топить грешные души. Кристиян не особенно верил в эти рассказы, считал их пугалками для детей. А оказалось, что ад существует, только вот представляет собой отнюдь не смолу и лаву, а наглухо заколоченный товарный вагон и чёрные прямокрылые тени пикировщиков в небе.       Иногда поезд останавливался, и тогда снаружи раздавались голоса и топот ног, протяжно-надрывные свистки других паровозов, их тяжёлое дыхание. Кто-то пробегал-проходил мимо вагона, стучал по стенкам, но открывать дверь не спешил. Духота выматывала, теснилась в груди неистребимым стальным туманом. Запахи смешивались, превращаясь во что-то дурнотно-непереносимое, спёртое, и больше всего на свете хотелось просто вдохнуть полными лёгкими чистого воздуха.       — Приедем скоро, — с надеждой говорили люди. — Выпустят. Будет легче.       Но Кристиян знал, чувствовал — не будет. Из-за давки болели рёбра. Воспалённые глаза горели сухим ломким огнём. Бесконечная тряска вымотала настолько, что когда дверь наконец-то с пронзительным ржавым скрипом отъехала в сторону и в вагон ворвался солнечный свет, у него не осталось уже никаких чувств. Эта бесконечная поездка в никуда разъела его изнутри.       Пленникам приказали построиться шеренгой на высокой деревянной платформе. Тияна взяла его за руку, и они вместе неуклюже вывалились наружу, в по-весеннему душистый безветренный день. Мирно стояли высокие молчаливые тополя, тянули острые листья платаны, белело весёлыми облаками до головокружения далёкое небо. Товарный поезд, выгибая массивный стальной бок, тянулся к серым бетонным коробкам с квадратными зарешёченными окнами. Вдали мелькали силуэты людей, безустанно лаяли собаки, утробно-негодующе кричал, пыхтя чёрным дымом, чумазый паровоз.       Казалось, ещё чуть-чуть, и Кристиян рухнет, обвалится в изнеможении. Но нужно было снова куда-то идти, почти бегом, спотыкаясь на ухабах и кочках. Тияна вскрикивала, подбирала окровавленную ногу, и он старался поддерживать её. Ещё по пути сюда он отдал ей свои ботинки — она порезала о траву обе ступни, ободрала камнями. Несколько раз попадались колючки и жгучая крапива, сухие острые стебли срезанных колосьев. Кристиян перешагивал их, но ноги вскоре всё равно покрылись рваными ранами, надулись кровянистыми волдырями и мозолями.       Их пригнали в заросшее сорной травой бугристое поле, огороженное колючей проволокой. Чуть поодаль стояли такие же безрадостно-серые, как у перрона, домишки, тянулась к горизонту узкая пыльная дорога, а по периметру ограждения стояли люди с винтовками. Они безразлично взирали, как толпу пленников точно стадо баранов загнали через низкие деревянные ворота.       А дальше было несколько длинных дней мучительно-непереносимого ада под открытым небом. Ни еды, ни воды не давали, подходить к ограждению строго запрещалось — нескольких смельчаков, что отважились приблизиться к караульным, застрелили на месте. Их трупы так и остались лежать на земле, как бы в назидание остальным. Иногда убивали и просто так, с отвратительной, пугающей ухмылкой беря на мушку. Усташам доставляло удовольствие наблюдать за ними, за их страданиями, они вынуждали их молить, униженно выпрашивать хотя бы глоток воды.       На третий день Кристиян, отцепив от себя руки Тияны, тоже отважился подойти к проволоке. Караульный равнодушно следил за его приближением. Кристиян остановился метрах в трёх от него и, глядя прямо в глаза, твёрдо произнёс:       — Дайте воды. Не будьте нелюдями.       Усташ несколько мгновений молча изучал его взглядом, потом вскинул винтовку. Кристиян сглотнул, всем телом ожидая пули, но тот почему-то не выстрелил. Дуло качнулось и опустилось вниз.       — Если отрежешь себе палец, дам, — хищно ощерился усташ.       Он нагнулся и ловким движением вынул из ботинка узкий длинный нож, метнул в Кристияна. Тот отпрянул в испуге и неуклюже, как мешок с отрубями, повалился назад. Нож воткнулся в землю у его ног, а усташ довольно расхохотался.       — Обосрался? — радостно-торжествующе крикнул он и снова вскинул винтовку. — Ну смотри, серб вонючий. Отрезаешь себе палец — получаешь кружку воды. Давай.       Кристиян прожёг его полным неподдельной, отчаянной ненависти взглядом. По коже продирался болезненный мороз, глодал рёбра и позвоночник. Лезвие ножа светилось белым стальным отблеском. Отрезать себе палец?.. За воду?.. А как же…       — А как же Женевская конвенция? — Горло сдавливало тисками, и голос звучал хрипло и неестественно, словно принадлежал не ему. — Об обращении с военнопленными?..       Усташ прищурился, навёл на него прицел и дёрнул затвор.       — Больно умный? Какой из тебя военнопленный, скотина убогая. Я тебе ещё по-человечески предлагаю.       — Да что ты с ним нянькаешься, Ратко? — подал голос другой усташ, до того с любопытством наблюдавший за ними. — Отстрели мозги, делов-то.       — Иди ты! — огрызнулся Ратко. — Тут скукота такая, что хоть волком вой. Стоишь, мух гоняешь. Ну! — поторопил он Кристияна. — Долго мне ждать?!       — Они же трусливые, как гниды, — не унимался второй. — У него душка не хватит.       — Ну! — требовал Ратко. — Если отрежешь, не только воду получишь. Я тогда похлопочу, чтоб тебя убили последним и не больно.       В груди разверзлась вакуумная чёрная невесомость. Не отдавая себе отчёта, Кристиян потянулся к сверкающему ножу и уже было взялся за обмотанную толстой бечёвкой рукоять, как кто-то сильно толкнул его в плечо. Незнакомый рослый парень с перекошенным от звериной ярости лицом выдернул из земли нож и бросился на Ратко. Они сцепились мёртвой хваткой, каждый со своей стороны ограждения, а через секунду гулко хлопнул винтовочный выстрел. Парень грузно повис на колючей проволоке, забился-задёргался в конвульсии. Ратко хлёстко выругался, пихнул его ботинком, и он мёртво повалился на землю, уткнувшись лицом в пыльную клёклую траву.       Кристиян не мог оторвать взгляда от стиснутого в ладони ножа, как заворожённый смотрел на лезвие, окроплённое кровью. Ратко ещё раз выругался и принялся рывками стягивать чёрный китель.       — Задел? — беспокоился второй усташ. — Чёрт!       — Да нет. Так, по касательной мазнул. Чушь. Только форму испортил, гнида. — Он вскинул на Кристияна злые глаза. — Вали отсюда, мразина, чтоб я тебя не видел никогда больше.       Кристиян дрожал дурной противной дрожью, от которой лязгали и стучали зубы. Никогда прежде ему не доводилось испытывать такого всепоглощающего ужаса. Ратко, оскалившись, присел на корточки, вынул из руки мертвеца свой нож и обтёр об траву. Несуразно длинное лицо сморщилось от отвращения. Он сплюнул, вытер уголок губ и процедил сквозь зубы:       — Ну и работёнка. А я думал, что сербов резать весело.       Эти слова всколыхнули новую волну ужаса. Значит, прав был тот старик — хорваты не просто хотят их уничтожить, они уже приступили к этому.       Через час охрана сменилась, и вместо Ратко явился коренастый мужичок с жидкой чёрной бородёнкой. Он без интереса разглядывал пленников, расхаживая вдоль проволоки и прижимая к боку немецкий автомат. Тияна крепко вцепилась к плечи Кристияна. Бледные губы дрожали.       — Не ходи к ним больше, — просила она. — Они убьют тебя.       — Они нас всех убьют, — мрачно ответила Кристиян.       Верить в свои же слова не хотелось. Жизнь обернулась сюрреалистическим кошмаром, и он совершенно не понимал, что с этим делать, где искать надежду на спасение. Другие пленники, казалось, были напуганы больше него, и, глядя в их глаза, он не видел ничего, кроме панического страха. Выйдет ли кто-нибудь из них живым за этот забор? Есть ли у кого-нибудь хоть какая-то надежду на спасение?       Постепенно начал терзать голод — жуткий, ненасытно-мучительный, он выворачивал желудок наизнанку. Язык распух и затвердел, царапая нёбо. Кристиян рыл землю руками, до крови обдирая пальцы и ладони — от давяще-тупого отчаяния и бессилия, пытался найти в сером грунте воду, обсасывал маленькие земляные комочки, в которых шевелились черви. Жажда сводила с ума. Тияна молча лежала рядом. В потухшем взгляде не было никаких эмоций, расширенные зрачки не двигались. Она не могла или не хотела сопротивляться, и Кристиян почти силком заталкивал ей в рот влажную глину. За неё он боялся больше, чем за себя.       — Ты только глянь, — смеялся кто-то из караульных, — как звери. Глянь на их пасти, чёрные все. Тьфу!       Краешком сознания Кристиян понимал, что понемногу теряет человеческий облик, но это его абсолютно не волновало. Инстинкт самосохранения заставлял действовать, искать малейший шанс выжить, и он вновь и вновь копал пересохлый грунт, пока на пальцах не осталось не ободранного места. Голод переходил в физическую боль, которая прошивала тело разрядами тока. Из всех мыслей осталась только одна — выжить! Кристиян не собирался просто так отдавать свою жизнь проклятым нацистам. Нет, он выживет. Выживет любой ценой.       Караульный вытянул из нагрудного кармана узкий кусочек белого хлеба и показал Кристияну. Тот уставился на него немигающим взором. Дразнит? Издевается? Караульный ухмыльнулся, сделал шаг в сторону и, присев, вымазал хлеб в коровьей лепёшке. Сердито загудели зелёные жирные мухи. Усташ зло отмахнулся от них и перекинул хлеб через колючий забор. Кристиян зарычал.       — Жри! — засмеялся караульный.       Но, как и нож, хлеб схватил другой человек — девочка лет десяти с перепачканными длинными волосами и в драном платьице. И сразу же, не отходя от проволоки, вцепилась в него зубами, чем вызвала новый взрыв презрительно-желчного смеха.       — Ну точно животные, — веселились усташи. — Смотреть противно!       — Они не едят, они жрут.       — Как же быстро эти сербы ломаются!       — Они ничем не лучше евреев. Правильно Гитлер говорит, всех неполноценных нужно истреблять. Только природу и воздух портят.       Тияна приподнялась на локте, вслушиваясь в их слова.       — Уроды, — хрипло прошептал Кристиян. — Ну, ничего, мы ещё посмотрим, кто кого.       Злость и голод срастались в единое чувство, у которого не было названия. Тияна обессиленно опустила голову на свой локоть, закрыла глаза. Растрескавшиеся губы шевельнулись.       — Мне приснился отец… Он погиб.       Кристиян наклонился к ней, поцеловал в висок, на котором слабо просвечивала синяя жилка.       — А мы выживем.       — Эй, говножуйка! — заорал сзади караульный. — Хочешь ещё фекалий?       Девочка сидела на корточках у самой проволоки. Худые острые коленки торчали вверх, затравленный взгляд бессмысленно блуждал по пленникам. Кристиян поманил её рукой, и она, чуть поколебавшись, пошла к нему. Точнее, поползла — осторожно, с опаской оглядываясь на усташа, который целился в её сгорбленную спину. В зрачках застыла испуганно-немая льдинка.       Тияна отвернулась, ткнулась лицом в землю и тихо застонала.       — Я больше не могу…       Кристиян гладил её по плечу слабеющими пальцами. Сухое горло нещадно саднило, и он снова и снова заходился в мучительном кашле, который разрывал грудную клетку. Губы растрескались, и каждое слово давалось с болью, а смерть становилась всё более явственной, осязаемой. Но Кристиян не боялся, напротив, сурово и без страха смотрел в её чёрную вязкую глубину.       Хватит ли сил ещё на день? На час? Он не знал. Чего ради их держат тут, под палящим солнцем, без еды и воды? Изощрённый способ казни? Экономят патроны? Он устало глядел на злые лица по другую сторону проволоки, на чёрную форму и клацающие винтовки, на снисходительно самоуверенные, жестокие ухмылки, и никак не мог понять — за что их так ненавидят? За нацию? Разве национальная рознь может довести людей вот до такой вот массовой скотской беспощадности?       Утром следующего дня приехали два крытых брезентом грузовика, и усташи вытащили из кузовов несколько длинных деревянных ящиков, в которых лежали строительные инструменты — лопаты, молотки, пилы. Всё это передали пленникам с коротким приказом: рыть землю под фундамент.       — Кто будет отлынивать от работы, получит молотком по башке, — лениво жуя соломинку, пояснил один из усташей.       Он опёрся локтём о столб, небрежно оправил воротник рубашки, стряхнул с брюк налипший мелкий мусор. Кристиян подобрал лопату из сваленной кучи и чуть было не рухнул: голова закружилась до потемнения в глазах, уши заложило. Он покачнулся, ища вокруг себя опору, глубоко втянул носом прогретый воздух. По позвоночнику потекли электрические волны, желудок скрутило жгутом.       Прошедшая ночь была настолько холодной, что кожа стала нечувствительной, будто покрылась невидимой ледяной коркой. От когтистого холода приходилось укрываться в яме, которую он вырыл в поисках влаги. Пальцы не слушались, лицо одеревенело. Ночь вырвала те жалкие остатки решимости выжить, что были, сломила сопротивление. Кристиян перестал быть собой, теперь он напоминал пугливую, беспомощную, измученную тень.       Тияна не могла работать, и Кристиян как мог прикрывал её, стараясь копать за двоих. Земля, слава богу, оказалась мягкой и податливой, и лопата с лёгкостью входила в неё. Неумолчный стрекот сверчков заглушал писк в ушах, от которого, казалось, вот-вот взорвётся голова. Иногда накатывали приступы липкого удушья, и тогда взгляд заволакивало тёмной пеленой, но Кристиян не останавливался. Остановка означала смерть — за ними следил десяток пар жаляще-злых глаз.       Никто из пленников не знал, что они копают котлован под фундамент будущего лагеря смерти Ясеновац.