Climax

Итачи смотрит на экран телефона, где висит неотправленное «Пока не уничтожишь меня, не успокоишься?» адресованное Канкуро. Итачи помнит. Итачи помнит, как Канкуро упоминал его семью, его брата, и то, что он что-то знает. Скинул статью не он, но очевидно, кто мог проболтаться тому, кто каждую искру может превратить в пожар. Стирает. Пишет «нужно поговорить». Канкуро соглашается. Кажется, иначе и не могло быть. — Расскажи, — неловко просит Канкуро. Глаза у него серьезные, спокойные, глубокие. Они сидят у Итачи в квартире, без вина в этот раз — только с виной — терпкой и мутной. И Итачи рассказывает. Рассказывает, как молился за упокой. Как молился за прощение, хотя знал, что это не поможет. Как ему до сих пор снятся кошмары — и где Шисуи мертв, и где Шисуи выживает. Как его отрочество было адом библейским, как он пытался забыться в свои ревущие двадцатые. Как не помогло. Канкуро смотрит на него понимающе, внимательно, но не виновато. Это помогает. Итачи кажется, что ему легче дышать. Кажется, будто боль чуть-чуть отступает. Прячется в тень, потому что что-то светит слишком ярко. Кто-то, конечно же. Что-то отгоняет бесов, они затихают, будто в присутствии хищника больше. Кто-то, конечно же. — Мне очень жаль, что это произошло с тобой, — чуть потеряно, но четко говорит Канкуро, будто правда имеет это в виду. Итачи молчит добрых пять минут и выпаливает: — Хочешь съехаться? Канкуро смотрит на него недоуменно долю секунды, залом меж его бровей прорезает мягкое выражение лица. — Да, — зачем-то отзывается Канкуро, не успев поймать себя и задушить слово в зачатке. Лицо Итачи расслабляется. — Спасибо, — говорит он. Сам не зная, с каких пор стал бояться одиночества. Итачи не знает, каким дьяволом он был одержим, чтобы выпалить такое, и как одержим должен быть Канкуро, чтобы сразу же согласиться. Кажется, Канкуро все еще так же безумен, как и был. Итачи скажет себе, что это было неизбежно. Итачи будет в кои-то веки прав.