Climax

Они оба встают в шесть утра. Пьют горький кофе без ничего. Говорят о погоде. Итачи нашел другую работу. Конечно же он нашел другую работу — гений с хорошим образованием и портфолио. Учиха заваривает овсянку. Конечно же ее, это полезно, это правильно, это так надо. Канкуро смотрит на это из-под полуопущенных ресниц. На нем застиранная футболка с любимой группой, под чьи треки он рыдал лет десять назал. На Итачи уже офисная рубашка — сегодня он решил не делать утреннюю пробежку. Его глаза кажутся устало-нежными, как у пса дворового, которому дали объедков. Канкуро пытается не кривится, но от овсянки отказывается. Смотрит на Итачи. Где рубашка Рауля Дюка? Где птичьи кости? На нем монохромный галстук. Нормис, ни дать, ни взять. — Ты уверен, что не хочешь работать фотографом? — спрашивает Канкуро. — С меня хватит творческих объединений. Это было ошибкой. Мне там не место. Тебе просто страшно, Учиха Итачи, — думает Канкуро. Учиха Итачи, ты не прав. От себя не сбежишь. Даже если будешь делать зарядку по утрам, я видел тебя в дурацкой панамке и оранжевых очках. Я видел тебя с ними. Тебе просто плохо, Учиха Итачи, и ты лечишься об меня. А я соглашаюсь, лишь бы была причина, почему мне так скучно жить. Канкуро любил черный кофе, но сейчас ему хотелось чего-то до сведеных скул вульгарного, типа лавандового фрапуччино. Это хорошо, думал он. Это надо так. Канкуро боялся, что больше ему Учиха совсем и не нравится. Боялся, потому что понимал, что когда-то он был самым главным существом в его мире. И — пшик, все, не осталось и нарратива, не то, что реальных чувств. Канкуро пытается радоваться. Посмотри, ты его получил, э-ге-гей, круто же, в конце концов. Но не помогает. По вечерам Итачи читает психологические книжки и медитирует. Это кажется сюром. Этому не место в жизни Канкуро. Это слишком нормально, обыденно, правильно. Аж зубы скрипят. Когда Итачи трахает его, он держит его за волосы, держит за подбородок, заставляет смотреть на себя, но в этом нет и толики жадности Сасори. Канкуро каждый раз чувствует, что ему здесь не место. Потолок все еще идеально белый. Канкуро не знает, притворяться ему или и так сойдет. Итачи каждый раз кончает так, что кажется, на него снизошла благодать божья. Канкуро пытается порадоваться хотя бы за него. Не получается. Канкуро будто зашел на рандомный сеанс кино и зачем-то решил остаться, а на экране жизнь американского пригорода в пятидесятые. Из неправильного — только он. К ночи Итачи учит китайский по дуолинго, ест сбалансированный ужин, рассказывает, как прошел его день. Канкуро почти стыдно от того, как ему неинтересно. — Тебе нужно взбодриться, ты делаешь какую-то хуйню, — хочет сказать он прямо, но не говорит. Молчит. Наблюдает как за муравьиной фермой. Такие бракованные наблюдатели, как Канкуро, обычно в один момент начинают трясти эту ферму, чтобы посмотреть за результатом. — Я тебя не люблю, — почти говорит Канкуро в один из вечеров. Но вместо этого кивает и слушает дальше о том, что новый босс загружает Итачи работой, и ему бы хотелось уходить из офиса чуть пораньше. «Итачи, нужно поговорить», маячит в голове Канкуро, но он молчит-молчит-молчит и смотрит дальше, не в силах уйти с половины сеанса. «Я тебя тоже не люблю», — боится услышать Канкуро, — «ты просто удобный». И решает пытаться полюбить это всё — из страха. Отверженным Канкуро быть все равно не хочет, как бы Итачи он не не любил. Я попытаюсь, говорит себе Канкуро. Вдруг это и есть жизнь. Здоровая, правильная, лечащая. Итачи все равно безбожно красив. Хоть что-то, думает Канкуро. — Будь со мной, — почему-то вырывается вопреки. Итачи улыбается ему тепло и немного надломленно. Канкуро решает перестать пить часть своих таблеток. Пусть все горит. «Мне нужно привыкнуть», — врет он себе, не пополняя таблетницу арипипрозолом. А Итачи начинает новый скучный сериал на Нетфликсе. Канкуро не хочет его смотреть, но сидит рядом с попкорном и ничего не говорит. Ничего не говорит.