Climax

Учиха Итачи пахнет мылом и кондиционером для белья, хлопком и немного — озоном. Итачи Учиха все равно каждое утро пьет свой сраный кофе и ест свою блядскую овсянку. Появление Канкуро на это никак не повлияло. Наоборот. Канкуро встает вместе с ним, тупит взгляд, но в какой-то момент говорит сам себе «хуй с тобой» и берет в руку ложку. Безвкусная овсянка с трудом лезет в горло, но Канкуро давится ей из принципа. Канкуро все еще пьет квентиапин по ночам. Не ради Итачи — ради себя, они помогают ему спать, а бодрствование слишком болит в этом вялом и никчемном нечто, что оба решили назвать отношениями. — Ты не прав, — все-таки одним утром говорит Канкуро, — Без искусства ты — ничтожество. Итачи поджимает губы. Он бы разозлился, если бы не знал, что Канкуро прав. Если бы он не начал встречаться с ним для того, чтобы тот показывал ему уродливое зеркало открыто, без обиняков, если бы не знал, что так и будет. Итачи фыркает, берет в руки камеру, настраивает режим. — Улыбнись, — говорит он. Канкуро не улыбается. Смотрит как бог потерянного мира, и фотография получается уникально-прекрасной. Итачи рассмастривает получившиеся снимки и чувствует придушенную любовь. Канкуро же молчит. Сначала только молчит, потом выдает: — Я все время думаю об измене. С кем угодно, лишь бы не с тобой. Итачи теряется на долю секунды. Потом его рука с хлестким звоном проходится по щеке Канкуро. Пощечина. Канкуро отшатывается. Прикрывает щеку ладонью, кожа под ней пульсирует, стремительно розовеет. Глаза Канкуро расширяются, дыхание сбивается. — Оу, — выходит из него, — У тебя есть яйца, оказывается? Итачи щурится. Рука сама чуть не поднимается ударить еще раз. Взгляд Итачи темный, густой, откровенно злой. — Улыбнись, — чеканит он, и делает снимок. Канкуро улыбается как будто смотрит на солнце, оголяя красную щеку. Фотография получается еще лучше, думает Итачи, и боится себя.