Climax

Канкуро пишет Саске: «свободен?» Саске отвечает через полчаса: «снова что-то вынюхиваешь?» «Нет, понравился прошлый раз», — врет Канкуро. Через час он уже стоит в квартире Саске совершенно обнаженный. У Канкуро стоит на собственное мразотство. Саске воспринимает это на свой счет, и самоуверенно ухмыляется. Толкает на незаправленную постель, плюет на два пальца, вставляет без церемоний — Саске никогда не был внимательным любовником. Канкуро жмурится от боли, но возбужденно выдыхает, еще раз проиграв в голове, что он сейчас делает. Саске входит в него, жестко сжимая бедра — останутся следы, и Канкуро это заводит еще сильнее. Поимей меня, младший Учиха, — думает он, — Поимей как настоящую сучку. Канкуро кончает, не прекращая прокручивать в голове мысль о том, что он изменяет Итачи с его собственным младшим братом. Когда они заканчивают, Канкуро принимает душ, и теперь пахнет гелем для душа Саске. Улыбается сам себе в зеркало, промакивая волосы полотенцем. Через два часа Канкуро уже возвращается домой. Он может выходить свободно только днем, но это не помешало ему изменить, как забавно, как жалко, вот тебе, Итачи, подавись Итачи сидит на своем обычном месте — на дизайнерском диване, на его ногах бежевый плед, в руках — книга. «Тело помнит всё». Тело помнит всё. Дыхание Канкуро сбивается. По затылку проходит такой холод, будто его коснулась вечная мерзлота. Итачи выглядит таким спокойным, ничего не подозревающим, домашним. Канкуро одномоментно становится невероятно мерзко от себя. Он не говоря ни слова идет снова в душ. Пытается оттереть фантомные прикосновения Саске, смыть синяки, оставшиеся от сильных пальцев. Канкуро трет кожу докрасна, но это не помогает. Он смотрит на себя в зеркало и ничего, кроме «фу бля», не вертится на языке. Вечером Канкуро смотрит на Итачи с виной в глзах, которую тот принимает за нежность, и старается вести себя хорошо, старается быть мягким и заботливым, но помнит, помнит-помнит-помнит руки Саске у себя на шее. Он слушает истории с работы от Итачи взахлеб, как будто это сможет помочь. «Я зашел слишком далеко». «Я стал настоящей мразью». Канкуро не может поверить, что он это сделал. Перешел красную линию играючи, со смешками и шутками-прибаутками. Когда Итачи целует его, Канкуро тошнит, так как он помнит вкус губ Саске еще слишком ярко. Канкуро чувствует себя настоящим монстром. Он вглядывается в сонное лицо Учихи Итачи и понимает, что Итачи этого не заслуживает. Каким бы он ни был не заслуживает, но этот Итачи — тихий, уставший, в ночной рубашке — особенно. Ночью Канкуро тихо плачет в подушку, мерный звук дыхания спящего Итачи кажется ему самым страшным аккомпаниментом. Кажется, что грязь Канкуро пропитает льняные простыни. Даже честные слезы кажутся чумазыми, порочными, мерзкими. Канкуро едва не захлебывается соплями, пытаясь не разбудить Учиху. Итачи Учиху. Канкуро подвывает в подушку. Впервые ему жаль не себя. Впервые Канкуро больно за кого-то другого, кроме себя, и это он тоже понимает, и ему становится хуже. Утром становится еще хуже. Итачи пьет свой кофе и ничего не подозревает. Крепко жмет руку Канкуро, гладит по пальцам. Канкуро бормочет что-то сопливо-любовное и ему невероятно стыдно. Когда Итачи уходит на работу, он оставляет за собой идеально вымытую чашку, тарелки, выставленные на сушилке, и легкий запах своего спокойствия. Канкуро хочется содрать с себя кожу. Ему не место в этой идеальной квартире — в этот раз по-настоящему. Канкуро хочется содрать с себя кожу, чтобы тело забыло кожу Саске, прижатую к себе, и голодные руки, и похотливые взгляды сквозь самоуверенность. Канкуро снова, снова-снова-снова пытается смыть с себя Саске, смыть свое чудовищное предательство, но у него ничего не выходит, даже успокоить душу на толику. Плесень вернулась. Черные точки на стене в ванной Канкуро зачищает зубной щеткой.