Climax

Утром на столе нет никакой овсянки. Даже кофе нет. Только запах сигарет, сизый дым в воздухе, и вчерашний коньяк в рюмке. Рубашка на Итачи тоже вчерашняя. Мятые фламинго уже никуда не пытаются улететь. Канкуро стоит немного расстеряно, выжидает. — Подойди, — говорит Итачи. Кладет Канкуро в руки свой телефон с раскрытой статьей. — Читай. Вслух. Канкуро растерянно слушается. — Еще, — требует Итачи, когда Канкуро заканчивает. Канкуро слушается. Итачи довольно улыбается, притягивает Канкуро к себе и прижимается лбом ко лбу. — Будем деградировать вместе, куколка. Да? Канкуро смотрит непонимающе. — Наверное? Итачи отдаляется, потом резко придвигается, ударяя Канкуро лбом в лоб. — Несомненно, — поправляет он, — Ты должен сказать «несомненно». Канкуро молчит, и смотрит на Итачи, часто моргая. — Я жду, — улыбается тот. От него пахнет спиртом и табаком. — Несомненно, — бормочет Канкуро. — Еще раз. — Несомненно, — говорит Канкуро громче и пялится на Итачи как на пришельца. — Молодец. А теперь сними футболку. — Может, не сейчас? — Нет уж, — Итачи криво ухмыляется, — Сейчас. Снимай. Канкуро медленно задирает футболку вверх, мнется перед тем, как снять ее полностью. Итачи оглядывает его изучающим взглядом. — Давай кое-что исправим, — говорит он. Подходит близко-близко, тепло его тела обдает Канкуро, и ему хочется потянуться ближе, но Итачи не дает, удерживая за плечо. Разворачивает от себя лицом, пригибает спину Канкуро, тот упирается локтями в столешницу, которую усеивает рассыпанный пепел. Итачи сплевывает себе на пальцы, вставляет до последней фаланги, заставляя Канкуро прогнуться и болезненно выдохнуть. Канкуро не остранился, он выжидал. Итачи расстегивает рубашку, прижимается всем телом сзади, и входит. В этот раз его ритм отдает едкой злостью, и Канкуро это чувствует. Он запрокидывает голову и начинает постанывать, Итачи проходится пальцами по его шее, имитируя порез. — Убить бы тебя, — говорит он с улыбкой, чувствующейся через толчки. По телу Канкуро проходятся мурашки от этого движения и этих слов, он всхлипывает. Итачи продолжает. Его рука сжимается на горле очень крепко, и Канкуро кончает почти мгновенно — сам не ожидая от себя. Не ожидая от него. — Вот видишь, умеешь, когда хочешь, — шепчет ему в затылок Итачи. Канкуро все еще подрагивает, полу-лежит на этой столешнице, пепел размазался по рукам и груди. — А теперь — в душ. Я буду тебя отмывать. В душе Итачи больно трет кожу Канкуро мочалкой. — Ты думал, что за маской скрывается монстр или что-то такое, — говорит он, снова намыливая руку Канкуро, — но за маской прятался я — никчемный простой алкоголик, — намыливает бедра — особо тщательно, — Твоя кожа помнит руки моего брата. Это отвратительно, — говорит. Мыло пенится, скользит по телу, мокрые волосы Итачи всклокочены, но это только придает ему шарма, — Знаешь, что самое обидное? — Нет, — мямлит Канкуро, зная, что Итачи потребует ответ. Мочалка грубо проходится по его ягодицам. — Самое обидное, что я правда верил, что у меня что-то есть, Канкуро, — говорит Итачи. Тот пытается рассмотреть его лицо в брызгах воды. — Знаешь, почему я почти не пил? Я не могу остановиться, — улыбается Итачи. Канкуро смотрит на него, не зная, что еще ожидать. — И ты прав: я не знаю ни одной молитвы наизусть. И правда могу спутать Рождество с Пасхой. А, Канкуро? Руки Итачи скользят по телу решительно, как будто движения были заучены. — И выбрал я тебя, наверное, подсознательно. Меня всегда тянуло к грязи. Даже тогда, — Итачи смывает пену, и мокрая челка облепляет его щеки. — Шисуи тоже. Я долго думал, что умер он поэтому. Канкуро моргает, шампунь попадает ему в глаза, но Итачи не разрешает ему его смыть — пока нет. — Глупо, правда? Канкуро отмалчивается, и Итачи одергивает его. — Правда, — нехотя подтверждает Канкуро. — Теперь я думаю, что он был просто слишком хорош. Для всех нас. Итачи смывает шампунь. — Что думаешь? — Откуда мне знать? Я там не был. — Вот именно, — улыбается Итачи. И намыливает уже себя. — От меня не отмоешься, — лениво бросает Канкуро. — Я больше и не пытаюсь, — говорит Итачи и больно впивается пальцами в его бедра.