Синяя розочка

В случившемся не было ничего неожиданного или странного. Лука скорее даже этого ожидал. Сам толком не мог понять, в каком состоянии, правда, проходило это его ожидание. То ли это было смирение — его время еще придет, нужно лишь запастись терпением, то ли легкое злорадное веселье — дурак проворонит синеглазое чудо, и поделом, то ли снисходительность — а что взять с парня, который и сам за оберткой конфетной прячется, и в обертку же влюбляется, то ли понимание — все устроится так, как должно быть, и она все поймет, нужно только время. А может, он ощущал все это вместе, просто иногда что-то — в большей, а что-то — в меньшей степени. Впрочем, так ли уж это важно теперь, когда все его прогнозы сбылись, и Маринетт, хрупкая девочка-василек, маленькая синяя розочка, влетела как расшибивший коленку ребенок в его спасительные объятья?.. — Он… он розу ей подарил, — выдохнула она сквозь тайфуном накрывающую ее истерику, — к-кр-красную. Почему они всегда дарят к-красные розы, Л-лука? — Лука скривил губы в печальной улыбке — потому что это и правда было печально, — и мягко отер со щек девушки дорожки слезинок. Безуспешно, конечно же. Такое девичье потрясение одним моментом не лечится. Розу он подарил. Красную. Ну подумаешь. Наверняка такую же красную, как костюм Божьей коровки. Такую розу Кот Нуар подарил Маринетт. А теперь… теперь, судя по всему, Адриан Агрест подарил такую розу Кагами Цуруги. Какая банальность, боже. — Ну и подумаешь, роза красная, — фыркнул Лука со смешливой надменностью, призывая подругу чуточку отвлечься и успокоиться. — Они думают, это супер-оригинально, видимо. Красный цвет — слишком кричаще-яркий, ты не находишь? — Маринетт со всхлипом уткнулась носом ему в футболку, и парень с легким вздохом накрыл ладонью ее затылок. Эта девушка казалась такой маленькой рядом с ним. В нем самом по сравнению с нею все было большим — и лицо, и руки, и торс; а когда она приходила к нему домой, то всегда утопала ногами в запасной паре его домашних тапок, потому что они были велики ей на пять размеров. И это было совершенно очаровательно. Потому что именно эта маленькая и хрупкая синяя розочка Маринетт была героем огромного количества рассказов его сестры. Маринетт, которая разрушила наивную веру Джулеки в глупое проклятие фотографий; Маринетт, которая несколько раз спасла их класс своей организованностью от акума; Маринетт, которая не позволяла Хлое запирать Роуз в туалете… Этих историй было безумно, безумно много, и самое интересное, что они почти что не повторялись. Синяя розочка Маринетт Дюпен-Чен в повседневной жизни совершала столько подвигов, сколько кричаще-алой как банальная красная роза ЛедиБаг и не снилось. Вот только за вызывающей яркостью супергероини мало кто замечал девочку Маринетт, живущую в своей же собственной тени. — А я тебе синюю розу бы подарил, — шепнул Лука ей на ухо, неудобно наклонив голову и умиротворенно уткнув нос в благоухающие сладостями встрепанные черные локоны. — Синюю розу от меня — хочешь? Маринетт рассмеялась сквозь заливающие ей щеки слезы и, неопределенно пожав плечами, только крепче стиснула на спине в ладошках его расхристанную рубашку. Обтерлась мордашкой о футболку с кислотным принтом, прижалась ближе и затихла так на мгновение. — Просто утешь меня, — вдруг шепнула, — пожалуйста. Если сможешь. И он утешил ее. Как смог. Убаюкал в своих объятьях как маленького ребенка, согрел в ладонях как замерзшего после долгой дороги встрепанного воробушка. Она билась и билась, стремясь прорваться туда, где ее не ждали, и в итоге едва не разбилась насмерть. Хорошо, что нашлись объятья, в которые она нашла возможным кинуться в поисках утешения. Хорошо, что это были его объятья. Они сидели в его комнате на ковре, и Маринетт плакала и смеялась, накрываемая волнами истерики, а Лука перечислял все цветы синего цвета (васильки, гортензии, флоксы, цикорий, барвинок, лилии, немофилы), какие знал, предлагая ее ими завалить, и нашептывал ей на ухо смешные и трогательные песенки из недавно просмотренного ими вместе мультика. И проклинал, проклинал, проклинал Адриана Агреста и Кота Нуара в одном лице, через слово благодаря обоих, потому что это он сейчас утешал Маринетт, это у него сейчас появился шанс. — Когда ждать тепла, mi amor, mi amor, — мурлыкал Лука ей на ухо тихонько, и слезы Маринетт по капельке высыхали, и он знал, что никто сейчас не осмелится их тревожить — ни мама, которая давно приметила синеглазую розочку по рассказам дочки, ни даже сама определенно взволнованная сестренка, которая мечтает подарить им обоим успокоенье. — Ты скажешь: в январе, mi amor, mi amor… Маринетт рассмеялась почти беззвучно — тоненьким дрожащим перезвоном. — Истерзан я внутри, mi amor, mi amor… — А ты плюнь да разотри, mi amor, mi amor, — если честно, он готов был и правда чокнуться как пелось в этой песенке дальше. Готов был чокнуться — и продолжал петь. О том, как его будоражат ее веснушки — потому что у нее были совершенно восхитительные веснушки, и он за время их общения успел уже сотню раз их пересчитать, и о том, что из-за нее сойти с ума для него будет радостью. Маринетт отпустила его рубашку и сунула под нее руки, щекотно обхватывая его поверх майки. — Ты и правда с-со мною скоро с-сойдешь с ума, — грустно предрекла она, чуть заикнувшись, и Лука негромко рассмеялся. — Я не с тобой с ума схожу, а по тебе, дуреха, — сам не зная зачем, честно признался он. — И приступами робости в отличие от тебя не страдаю. Поэтому… дай мне шанс. Было, разумеется, еще рано. Естественно, Маринетт почитала его за друга — самого лучшего, самого близкого, ближе даже незабвенной Альи Сезер. Они были почти что душами, что ли, родственными — Лука правда не знал, как это можно еще назвать. Но каждый его день она с одного взгляда могла проиллюстрировать в одной быстрой маленькой зарисовке, а каждое ее чувство он мог сходу наложить на струны. И это было самым потрясающим в их общении, потому что в такие моменты слова не требовались. И если Маринетт не сможет принять его чувства и его самого — не сейчас, а когда-нибудь, — Лука даже не представлял, кто еще сможет. Второй такой синей розочки на свете не существует, и Адриан Агрест — просто дикий придурок, раз не понял этого сразу, ослепленный ее яркой оберткой и перепутавший по этой глупой причине с другим цветком. Маринетт коротко рассмеялась, прижимаясь к его плечу влажной от слез щекой, и предположила: — Полагаю, я соглашусь после парочки цветочных букетов из оглашенного тобой списка.