Смерть капитализму

      «На хер».       «Тупой мудак он».       «Я, студент технического университета, должен изучать какую-то ебучую историю, которую ведёт ненормальный».       «Какой, бля, Сталин? Какая семинария?»       «И нам теперь весь семестр это говно слушать».       Георгий Победоносцев вытащил второй наушник — он шёл сквозь поток людей. Классический университетский шум первого этажа. Обрывки фраз и разговоров. Он проспал первую пару, да и идти на неё особенно не хотелось: история в техническом университете, мягко говоря, предмет-аутсайдер. Тем более что преподаватель им выпал специфический.       Климент Александрович Лавров. Засидевшийся (видимо, навечно) в кандидатах исторических наук мужчина, 45 лет, вроде как холост, но, сами понимаете, бывают сюрпризы — являлся локальной знаменитостью. Говорят, его докторскую обрубили на этапе защиты по неизвестной причине и с тех пор у него начались едва заметные, но ощутимые нарушения в психике.       Климент Александрович начал живо интересоваться Иосифом Виссарионовичем на первом курсе университета. Настоящую любовь невозможно объяснить, так и Лавров, отвечая на достаточно редкий, но единственно уместный вопрос, который ему задавали студенты: «Почему Сталин?» — внятно ответить не мог.       Родился он в 1974 году и на момент поступления в вуз — 1992-й — о Сталине писали преимущественно так: либо плохо — либо ничего. Такое было время. Плюсы менялись на минусы, минусы на плюсы. Российские историки получали доступ к архивным данным, которые были недоступны, всплывали малоизвестные тогда факты. Но Климент Лавров считал, что это всё фальсификации, а вчерашние историки-марксисты врут, чтобы выслужиться перед новой властью, такой уж у них выработался рефлекс. И только он да группа избранных владеют «правильной» информацией. Его можно было понять. Чего уж там, все мы на заре своей юности в той или иной степени страдали синдромом неофита.       Первые пять лет обучения на историческом факультете прошли для Климента довольно легко. Курсовые работы и статьи юного историка были сосредоточены вокруг «классических проблем», которые касались эпохи Сталина: внутрипартийная борьба, коллективизация, индустриализация, «большой террор», поздний сталинизм. Все работы отличались педантичностью, а научные руководители иногда сомневались в том, что автор этих работ — студент. Климент Лавров не уставал сидеть в архивах, выуживая ценную информацию, которая, однако, оставалась выборочной. В том, что на аресты и убийства людей в 1937-38 годах составлялись такие же планы, как на добычу угля, Климент сомневался даже после непосредственного ознакомления с документами. Он отстаивал классическую точку зрения о «перегибах на местах» и «предателях в высшем руководстве». Мол, Иосиф Сталин продумал всё идеально, просчитал до мелочей, а не совсем образованные партийные работники всё воспринимали слишком буквально и по своей глупости наломали дров. «Не мог же Сталин всех контролировать!» Сами документы он считал подделкой, попавшей в архивы с приходом к власти даже не Горбачева и не Ельцина, а Хрущева, который таким образом пытался «обелить» себя, так как сам был замешан в расстрельных делах. Коллективизацию Климент считал возвращением к исконно-русской общинной традиции, сломанной Столыпиным в начале XX века. Сталин же в его работах становился чуть ли не «красным монархом». Климент Лавров не рискнул использовать это словосочетание в самом тексте одной из своих курсовых, однако произнес его в беседе со своим научным руководителем, который «красного монарха» успешно украл и издал монографию с таким названием. Климент Лавров воспринял это как высший уровень похвалы от старшего товарища. Индустриализация же вообще для него была верхом патриотизма: да, с перегибами, но СССР вернулся на вторую строчку в рейтинг держав по промышленным показателям.       Дипломная работа «Поздний сталинизм и его особенности» была защищена на пять. Климент покривил душой и не стал откровенно восхищаться своим кумиром, но дал себе обет, что отыграется в будущем. Работа должна была быть издана в качестве монографии, но автор наотрез отказался, сославшись на «недоработки», требующие исправления. В свет книга так и не вышла.       Окончание магистратуры: всего одна «четыре» — история России после 1917 года. Завалил Лаврова на экзамене известный антисталинист, имя которого не так уж и важно. А в целом Климент получил красный диплом и был гордостью своего факультета. В аспирантуру он поступил без особых проблем.       И вот с 1999 года, заканчивая своё обучение, он работал над кандидатской диссертацией: «Личность И. В. Сталина в российской и зарубежной историографии». И пускай на защите ему пришлось нелегко, комиссия иногда переходила на нецензурную брань, всё же несколько историков, ещё старой закалки, встали на его сторону со словами: «мы изучаем не политические взгляды аспиранта, а исключительно его научный труд». Комментируя кандидатскую, комиссия отмечала «нездоровый интерес» автора к фигуре вождя. Например, усам и их значению в конструировании образа «отца народов» отводился целый параграф (пусть и небольшой). Климент Александрович возмущался, что ни русские, ни зарубежные историки такой вопрос не рассматривали, и он не фигурирует нигде из изученных им книг о Сталине (а счет там шёл на сотни). Поэтому Лавров решил, что нужно самому осветить этот вопрос как один из важнейших. В сносках фигурировали статьи Климента и его небольшая книжка «Такие разные усы» (монография с забавным названием, на самом деле, содержала в себе достаточно серьёзный и комплексный анализ «образов» Гитлера и Сталина в прессе).       Достаточно много и подробно историк разбирал странные сюжеты: о том, что оспины на лице Сталина — это миф, который придумали уже после смерти. Очернять Сталина было выгодно всем: не только диктатор, но ещё и урод! Поэтому Климент Лавров усердно собирал удачные фотографии вождя, чтобы разместить их в приложении к работе. Факт того, что о «неполадках на лице» упоминали в разных источниках, его не смущал — фальсификации! Разгромил он и малоизвестную работу, скорее даже публицистического характера, автор которой утверждал, что Сталин был гомосексуалистом и вступал в половые отношения с партийцами. Зачем ему понадобилось изучать так подробно очевидную «провокацию», комиссия не поняла и решила не реагировать. В остальном же работа была, как это ни странно, научной. Лавров стал кандидатом исторических наук, а коллеги были вынуждены признаться — чтение работы увлекало.       Его позвали преподавать. Да, не на исторический факультет, как он мечтал, но всё-таки его любимую историю России. Пусть и для «технарей». Не сказать, чтобы Климент Александрович не пытался пробиться в Институт российской истории или, на худой конец, стать преподавателем на истфаке любого гуманитарного вуза. В некоторых он даже работал, в основном читал лекции заочникам, но надолго не задерживался (по разным причинам) и возвращался в свой «родной» технический вуз, где через несколько лет преподавания стал персонажем практически легендарным.       Ректор и декан старались пропускать мимо ушей рассказы об одержимости Климента Лаврова Сталиным, считая, что те сильно преувеличены. Ректору вообще было до лампочки. Какой-то там преподаватель что-то там рассказывает совсем ещё молодым людям, которых интересуют только лёгкие наркотики и современная музыка, что дальше? Декана тоже не особо заботил этот вопрос. В конце концов, они готовили не историков. По их мнению, предмет этот тут вообще… можно было бы выкинуть из программы к чёртовой матери. Однако коллеги, охрана корпуса, в котором преподавал Лавров, и даже студенты не упускали возможности как-то иронично обыграть увлечение преподавателя.       Однажды, на его сорокалетие, все студенты первого курса пришли на лекцию с накладными усами. Шутку Климент Александрович оценил — после зимней сессии молодые юмористы ещё долго бегали за ним, сдавая «хвост».       Самым частым и, что самое главное, желанным подарком для Лаврова был бюст Сталина. Этих бюстов в его коллекции оказалось около сотни. Местный телеканал даже снимал сюжет про Климента Лаврова, который неспешно рассказывал, чем отличается один бюст от второго, второй от третьего и так далее. Телевизионщиков смутил эпизод, не вошедший в итоговый сюжет. Климент Лавров расставил бюсты на полу и распевал «Интернационал». После заплакал и начал вполголоса разговаривать с многочисленными Сталиными, извиняясь за предательство…       Охранники на день рождения Сталина («Где-то в декабре, один хер — разницы нет».) приносили трубки и стояли, куря у входа, плохо пародируя грузинский акцент. Завидев Лаврова, идущего на лекцию, они издали кричали ему: «КлимЭнт Саныч, ну что там с врагами народа? РасстрЭлЭны?». На такой избитый юмор Климент уже не обращал никакого внимания и лишь ругался про себя: «Вы даже не знаете, когда он родился, идиоты».       Лавров, несмотря на свою репутацию, даже писал периодически статьи для газеты «Известия» и был завсегдатаем двух научных журналов средней руки. Многие ценили его глубокие познания о жизни Иосифа Виссарионовича. Чего только стоила его статья: «Когда же родился вождь?». Она вызвала небольшой скандал в узких кругах, потому как убежденные красные считали, что вождь только один, и это Ленин. Статью Лавров написал как раз после упомянутой выше шутки, а номер журнала подарил охранникам, правда, один на всех. В ней он детально разбирал историю о «двух датах» рождения Сталина. Климент Лавров придерживался той точки зрения, что Сталин родился не в декабре 1879-го, как это принято, а в декабре 1878 года. Сохранилась запись о крещении Джугашвили, на которую в первую очередь и ссылался историк. А изменение даты и омолаживание ребёнка, объяснял Лавров, классический случай того времени: чтобы попозже отдать в армию. В качестве аргумента он приводил похожую историю Нестора Махно. Статья была принята на ура. Климент Александрович получил несколько неожиданных отзывов, в том числе от русского философа Александра Дугина. Но всё-таки сливки исторического сообщества его не принимали, для них он был пускай и милым, но достаточно ограниченным дилетантом.       Одевался он всегда по классике. Никаких джинсов. Всегда пиджак, рубашка и брюки. Начищенные до блеска туфли. В холодное время года под пиджаком красовался однотонный свитер. Френч он любил надевать, но не злоупотреблял этим. Нужно ли упоминать, что он носил усы, которые на его младенческом лице выглядели неуместно? Достаточно высокий, около 180 см, светло-русые волосы, зелёные глаза — он всё-таки не был похож на зрелого мужчину. В магазинах происходили конфузы, если Климент Александрович сбривал усы (а такое случалось). Спрашивали паспорт, когда он покупал, естественно, грузинское вино. Продавщицы в удивлении поднимали брови либо смущённо мямлили несуразицу, а Лавров лишь кривился. Устал он от этого.       В позапрошлом году, помимо «технарей», он наконец-таки стал учить очников одного педагогического ВУЗа. Ему даже разрешили взять под крыло целых восемь студентов, чтобы те писали у него курсовые. То есть он сам мог выбрать себе подопечных. Привилегия невероятная, и многие гадали: как это так получилось.       Всё было замечательно. Наконец-то Климент видел заинтересованных студентов с горящими глазами, но… Спустя год пополз очень неприятный для Лаврова слух. Мол, педуниверситет, симпатичных девушек здесь перебор и представительниц прекрасного пола, желающих писать у Лаврова курсовые, было более чем достаточно. Многие действительно считали его симпатичным, хоть и усы слегка портили образ классической «любви девочки-тинейджера». Климент Александрович отказывал им в научном руководстве по надуманным причинам: устраивал сомнительные собеседования, ссылался на занятость, говорил «обсудим позже», а после избегал встречи с кандидаткой, мог отказать просто и без причины. В итоге оказалось, что все восемь студентов Климента Лаврова — парни. Причём приблизительно одного типажа: худощавые, среднего роста молодые люди с волосами длиннее обычных, чуть неформального вида, но не слишком… Вы понимаете. Первое время он был даже смущён, когда до него долетели новости. Как-то раз он проверял на кафедре работы на тему: «Сталин и Ленин: лучший тандем в истории России». Вошедшая забрать свои вещи коллега без всякой задней мысли задала вопрос: «А где же ваши парни?». Лавров отбросил в сторону ручку и разразился мощнейшей речью о грязных слухах и его отношении к тем, кто эти слухи собирает. Отборный мат Климента невозможно было не услышать соседям по этажу, ведь дверь кабинета оставалась открытой. Инцидент вскоре замяли, Лавров не переставал каяться перед коллегой, однако у многих такая бурная реакция надолго осталась в памяти. Справедливости ради, дальше слухов дело и не шло. Сами подопечные лишь устало вздыхали, когда кто-то пытался выведать у них подробности о странном фетише Климента Александровича. И если кто-то вдруг упоминал «странную любовь» Лаврова к парням, то лишь изредка, в контексте.

***

      Климент Александрович медленно провёл пальцем по расписанию. Второй курс. Эх, технари!       Стандартная аудитория-амфитеатр. На камчатке вызывающе одетые девушки. Они точно из технического вуза или это чьи-то подружки? Чуть ближе более классический народ: ботаники в очках с роговой оправой и угревой сыпью на щеках, девушки с засаленными волосами, пара типичных лиц в водолазках — прямо соседи по лестничной клетке.       Лекция началась уже десять минут назад. Лавров блистал своими познаниями, однако аудитория реагировала прохладно. Большинство даже не слушало его лекцию, а смотрело в экраны гаджетов. Уже целый месяц он медленно и в мельчайших подробностях объяснял им все нюансы внутрипартийной борьбы в большевистской партии после смерти Ленина, акцентируя своё внимание, конечно же, на Сталине и причинах его победы. На первых двух занятиях особенно «умные» пытались с ним спорить, но Лавров изысканно разбивал все контраргументы. По-крайней мере, именно так он себе это представлял. Климент не был из тех, кто «солирует полтора часа». Несмотря на свой педантизм, он уважал диалог и обмен мнениями, который в его случае больше походил на публичную порку собеседника. Не гнушался он криками в стиле: «Вы это где откопали?!», «Там такого быть не могло!». Либо спускался на какой-то обречённый полушёпот: «Боже, какие неграмотные пошли студенты…». К октябрю уже никто не пытался вступать с ним в дискуссию, и на собственные вопросы Лавров сам и отвечал. В итоге лекции Климента Александровича походили на беседу двух разных людей с одинаковым голосом. Низкая мыслительная активность студентов начала его раздражать. Резко оборвав нить повествования, Климент Лавров произнёс:       — Давайте немного отвлечёмся. У двух групп из ныне присутствующих на потоковой лекции в следующий раз обозначены ещё и семинарские занятия. Попрошу вас хорошенько подумать на тему, с которой мы боремся уже четыре недели. Просьба написать эссе — объём минимум три страницы. Тема простая: «Красный монарх (на этих словах он выдержал паузу): возрождение империи. Мысли о приходе Сталина к власти». Сдавать мне лично. Никаких электронных писем, нечего мне заваливать почту своими…       Георгий сидел и слушал это, что называется, вполуха. История его никогда не интересовала, а здесь скука была приправлена ненавистью к преподавателю. Он до конца не понимал, что в Лаврове его раздражает больше: излишняя задроченность или пренебрежение интересами студентов. Он смотрел в одну точку и представлял, как нежно целуется с… Вдруг фантазия прервалась, не успев начаться.       — Я ВАС ЗАСТАВЛЮ ЛЮБИТЬ ИСТОРИЮ. ВЫ БУДЕТЕ ЛЮБИТЬ ЕЁ ТАК ЖЕ, КАК Я, ПОНЯТНО? ОГРАНИЧЕННЫЕ ФОРМАЛИСТЫ. НИКОГДА! СЛЫШИТЕ МЕНЯ? НИКОГДА ВАМ НЕ СТАТЬ ГРАЖДАНАМИ РОССИИ В ПОЛНОМ СМЫСЛЕ ЭТОГО СЛОВА. ИСТОРИЯ ИМ НЕ ИНТЕРЕСНА. СТАЛИН У НИХ ТИРАН! С УМА СОЙТИ, НЕВЕРОЯТНОЕ ХАМСТВО.       Аудитория отреагировала на эту тираду, всё-таки школа ещё была свежа в памяти, и крик заставлял их совесть пробуждаться. Особенно впечатлительные старались не смотреть на Климента Александровича, чьи глаза метали молнии. Внезапно он сел.       — Ладно, запишем тему: «Роль личности в истории». Георгий устало перевёл взгляд на доску. Лавров что-то занятно на ней выводил. Георгию было это, мягко говоря, до пизды. Затем он достал телефон. Групповой чат был переполнен сообщениями: «Ахаха, что это было?», «ебанутый препод», «пиздец, может, его в дурдом сдать?».       С одногруппниками отношения у Георгия были прохладными: все уже успели передружиться, а ему это как будто было незачем. Победоносцев и в школе-то был невидимкой, а в университете особой надобности заводить прямые знакомства не видел. Георгий здоровался с парой ребят, с кем-то даже ходил на обеды, но не более того. Если необходимо, отвечал на вопросы в ВК или групповых чатах, адресованные лично ему. В остальном же, оставался в стороне.       Лекция закончилась. Направляясь к выходу, Георгий отметил презерватив на последней парте и пустую пластиковую бутылку.       —Ну что, как будем выкручиваться из очередной жопы?       Миша стоял в дверях и смотрел на Георгия.       — Из какой жопы?       — Ну ты слышал? Через неделю эссе. Про этого ебучего Сталина.       — Что-нибудь напишем. Слушай, есть же гугл, в конце концов. Необязательно серьёзно готовиться.       — Поражаюсь твоему оптимизму, Гоша…       Михаил, брюнет с приятным баритоном, приобнял Георгия за плечи и произнёс:       — Пойдём обедать.       Георгий лишь мыкнул в ответ. Университетская столовая была, прямо скажем, не ахти. Здесь всё ещё пахло семидесятыми, из новшеств разве что «американского типа» столы и стулья, купленные два года назад. В остальном, классический общепит, просторный, но без излишеств.       — Слушай, а ты всегда носишь эту дебильную косичку металлиста?        Миша указал пальцем на аккуратную прическу Гоши. Словосочетание «косичка металлиста» вызвало в нём бурю эмоций, но он сдержанно ответил:       — Да нет… просто, типа… новый образ, знаешь.       — А, я думал, ты по металлу, там, угораешь, мало ли.       Обед закончился. Георгий поехал домой. Идти на последнюю пару — физкультуру, всё равно, что подъебать самого себя. В вагоне метро он смотрел на отражение. Худощавый блондин с многозначительным и уже недетским взглядом. Джинсовка в нашивках. Такой же рюкзак, футболка группы «Motorhead». За одну станцию до конечной в вагон опустел. «Надо изловчиться и показать Клименту Александровичу, что он нас просто заебал со своим Сталиным. Но пустые оскорбления — слишком инфантильно. Да и портить отношения с преподавателем, который запросто завалит и без всякого конфликта — дело неразумное… Хотя я помню, что декан говорил про историю и её значимость на нашем факультете. Если что, надавят на него, и всё он проставит, мне тройки будет достаточно».       Неделя пролетела за учебой, сном и редкими перерывами на мастурбацию. И вот уже Георгий с одногруппниками зажаты в рамках тесного класса, а не просторной аудитории. Всего в группе 35 человек, которые с трудом уместились, пришлось брать стулья из соседних кабинетов. Климент Александрович начал занятие.       — Итак, кроме обозначенного круга вопросов вы должны были подготовить эссе. Тему, надеюсь, напоминать не нужно?       Лавров окинул взглядом всю группу. Студенты будто впали в анабиоз.       — Слушать ваши выступления сегодня я не собираюсь, у нас мало времени. Но сдать в письменном виде — обязательно. Кто не сдаёт — недопуск к зачету с оценкой. А пока давайте вернёмся к теме, которую мы отдельно ещё не разбирали. «Большой террор». Так, кто мне скажет, когда впервые открыто о нём заговорили?       В ответ молчание.       — Уважаемые мои бакалавры, вы бы хоть осилили «Википедию», что ли, давайте начнём с начала…       Телефон Георгия завибрировал. Личное сообщение от Миши:       «Ты готов?»       «Ты стебёшься, что ли? По-твоему, мне больше заняться нечем?»       «А кто отвечать-то будет? Нашим вообще по боку…»       «Да он сам сейчас на всё ответит, ты же знаешь».       «Буду надеяться!»       — …может быть и несогласных, а иногда просто случайных людей или взглядов. Так и после смерти Ленина в январе 1924 года в партии большевиков наметилась борьба. Напомню, что Владимир Ильич последний год своей жизни был совсем плох и ничего сам не писал, а надиктовывал…       Сообщения группового чата.       «Блять, неужели опять?!»       «Ему, походу, вообще насрать, какая тема…»       «Климент просто заебал»       «Ребят, это вроде было уже на лекции, не?»       «Так а что ж ты на вопрос не ответил?»       «Да ладно, расслабьтесь, интересно же»       «Ты, может, составишь ему компанию? Он вроде как нуждается в собеседнике…»       — …и вот Сталин, который был уже тогда на должности генерального секретаря партии, получил от Ленина такую нелестную характеристику. Однако «Письмо к съезду» не вышло за пределы «узкого круга» и люди о нём узнают значительно позже…       «А когда про расстрелы?»       «Тише, маэстро разогревается»       — …что касаемо обозначенной темы — «Большой террор» — то это термин современный, а сам вопрос является дискуссионным и в наши дни. Молчать о репрессиях было сложно, однако впервые данная тема была поднята лишь…       Георгия клонило в сон. Он писал эссе всю ночь. Ему казалось, что Сталин стал кем-то вроде его родственника, такого мерзкого, практически не существующего в природе вида деда, к которому насильно отправляют на всё лето, и он ругается матом на тебя, называя распиздяем. Так много он узнал об этом забавном усаче. Голос Климента Александровича постепенно отдалялся, пока не растворился полностью.       Проснулся он от лёгкого прикосновения Миши, который остановился на полпути к столу Лаврова: «Мужик, надо сдавать эссе, пара закончилась». Гоша взял свою работу. Климент Александрович в это время яростно спорил с дородной девушкой по имени Анна — старостой их группы: «Да что вы говорите?! Мало информации?!! Вы в библиотеки пробовали ходить или у вас это уже не в чести? Если на первой странице гугла ничего не выпадает, значит, этого нет, так что ли?!»… Георгий приметил, что весить Анна должна больше ста кг, это уж без вопросов. Однако огромный её бюст не оставлял студента равнодушным. Несколько раз он мастурбировал, представляя, как она нежно обволакивает своими мягкими формами его член. Лавров отвлёкся и перестал следить, кто и что ему сдаёт. Анна словесно отбивалась. Георгий воспользовался моментом и буквально втиснул свою работу в солидную стопку. Получилось ближе к началу, но это и неважно. Спор закончился, так как Климент Александрович торопился в другой корпус на лекцию. Студенты начали медленно выходить из класса.       — Отмучился, — прошептал на выходе из университета Лавров. Его дипломат был туго набит работами студентов из обеих групп.

***

      Дома. Тихо играла джазовая классика: Оркестр Гленна Миллера — American Patrol. Настроение у Лаврова было приподнятое. Завтра выходной, можно полностью посвятить его себе. Ну а пока… Бокал вина и сыр — буржуазно, как бы выразился его кумир, но что поделать. Усевшись в удобное кресло, Лавров начал читать работы. В такие моменты весь его интеллектуальный снобизм улетучивался. Про Сталина он готов был читать любую чушь, лишь бы писали: те или иные факты напоминали ему о том, как он впервые познакомился с личностью Сталина, как натыкался на тот или иной документ в архивах… (Песня сменилась: Уэс Монтгомери – Cariba). Но критерии оценивания были достаточно жестокими. Пока что выше тройки получил лишь Михаил, который явно не терял времени зря. Работы историк условно делил на три группы: непроверенные, проверенные и «бред сумасшедшего». В последних он выбирал особенно «удачные» места, фотографировал и отправлял на потеху своим студентам из педвуза. Климент Александрович нещадно карал за любую оплошность, за каждую искаженную деталь, за каждую неверно указанную дату или «субъективщину».       Вино в бокале заканчивалось. Лавров тут же исправил это. Глоток. Заиграл квартет Дэйва Брубека — The city is crying. Плейлисты Климент Лавров составлять не умел, поэтому получалась такая вот эмоциональная мешанина. В его руки попала неподписанная работа. Лавров хотел сразу поставить два и положить её к проверенным, но совестливость не позволила сделать этого. Человек же старался, писал. Название эссе неизвестный изменил: «Троцкий и Сталин. Банный инцидент». Климент Лавров почесал подбородок.       — Что за банный инцидент… — пробормотал он; ничего такого историк припомнить не мог.       Начал играть Скримин Джей Хокинз — I put a spell on you. Лаврову показалось, что это какая-то шутка. Он протёр глаза. Выключил музыку.       «Господа, есть важная информация. Все получили моё уведомление? — Лев был явно взволнован, в руках у него были какие-то бумаги. Сталин ещё не пришёл. Кабинет в приятном полумраке.       — Нет, — Каменев и Зиновьев ответили одинаково. У них вообще была такая привычка: всегда отвечать одинаково.       — Что там такое, товарищ Троцкий? — молодой Бухарин вопросительно посмотрел на коммунистического зубра.       Троцкий молчал. Он понимал, что ему выпадает шанс, которого, возможно, больше не будет. Напряженную тишину прервало появление Сталина.       — Товарищи, тут такой анекдот услышал. Коммунизм. Заходит мужик в новую квартиру. У него с собой два портрета: Ленина и Троцкого. А гвоздь всего один торчит. Вот он стоит и думает: кого повесить, а кого к стенке поставить.       (Климент Лавров хихикнул.)       Группа большевиков изумленно посмотрела на Иосифа Виссарионовича.       — Не время для шуток, товарищ Сталин, — сказал Троцкий, — вот.       — Что в…       Сталин не договорил. Троцкий протянул ему два листа, Иосиф читал сбивчиво, но суть и тон бумаг уловил сразу.       — И что с этим делать?       Троцкий выхватил документы.        — Вы же понимаете, что на нас тут на всех… компромат. Причём не от кого-то там, а от самого…       Троцкий обвёл всех взглядом.       Молчащий всё это время Рыков вставил:       — Ну, не думаю, чтобы прямо на всех       — Жопе слова не давали. Ты даже не читал, — по-мальчишески бросил Каменев.       В кабинет ворвался караульный. Он на секунду стушевался, ведь могли обсуждаться дела государственной важности. Все стояли.       — Ну? — Троцкий вызывающе смотрел на караульного. Он понимал, что пока остаётся «за главного».       — Там Феликс Эдмундович просил передать, что всё в силе.       — Большевики вопросительно посмотрели на Троцкого.       — Замечательно, передайте ему спасибо и пускай готовится.       Караульный козырнул и скрылся в коридорной темноте».       Климент Александрович не понимал, что он вообще читает и зачем. Явная двойка. Но оставшийся неизвестным заинтересовал его. К чему он клонит?       « — Товарищ Сталин, вы понимаете, что мы ещё можем выйти чистенькими из воды, если эта бумага пойдёт в народ, а вот ваше положение…       — И что вы предлагаете, товарищ Троцкий.       — Товарищ, не томите, выкладывайте, что там прислал Владимир Ильич?       Бухарин был в нетерпении.       Лев оглянулся на остальных большевиков. Те молча ждали команды.       — Оставьте нас с товарищем Сталиным наедине.       Их взгляды встретились. Иосиф Виссарионович понимал, что предстоит серьёзный разговор. Рыков придерживал дверь, пока остальные выходили, затем бесшумно её закрыл. Наступила тишина.       — Иосиф, я не буду врать: ты мне неприятен как человек.       — Я хотя бы не еврей, — ухмыльнулся Сталин.       — Знаешь, в твоём положении шутить — это хорошо. Но подо мной ходит вся Красная армия. Мне стоит щёлкнуть пальцем, и потекут реки крови.       — Твои оборванцы меня не волнуют. Ты хороший оратор, вот только воспринимают тебя как слишком заумного, да и письма твои старые, где ты в адрес Владимира Ильича всякого наговорил, никуда не исчезли.       — Вот, значит, как.       — Лев, мы в западне. Нам не выйти из неё вдвоем. Ты это прекрасно знаешь сам. Ленин вот-вот покинет нас. Я навещал его недавно — он совсем плох.       — А как же единство в партии?       — Залог нынешней идиллии — это Ленин. И ты сам видел, что он там написал.       Сталин сел и опустил голову на сложенные руки, продолжая мысль: — Этот документ нужно оставить здесь, остальным не показывать. В идеале — сжечь.       — Ну а где гарантия, что никто из нас двоих не проговорится о содержании? — Троцкий закинул ноги на стол. — Хотя есть у меня идейка… Товарищ Сталин. Убедитесь, что здесь заперто.       (Климент Лавров заподозрил неладное. Где-то он уже видел подобные сюжеты.)       Сталин вставил ключ в замок и медленно повернул его. На лбу у Троцкого выступила испарина.       — Выкладывай, Лев, что за идея, — Сталин сел обратно.       — Ну, для начала…       На столе появилась бутылка водки и два граненых стакана.       — По пять капель.       Сталин не сопротивлялся. Нужно было успокоиться.       — За мировую революцию!       Сталин едва заметно кивнул, они оба выпили.       — Иосиф Виссарионович, что вы знаете о равенстве?       — Лев Давидович, вы вопросы задаете, конечно…       Сталин начал искать трубку и не заметил, как Троцкий уже оказался за его спиной.       — Какие?       Сталин сглотнул слюну.       — Широкие…       Руки Троцкого грубо массировали плечи Сталина…»       «Так, блядь, ну это уже перебор. Вот сукин сын!» Климент Лавров отбросил листы. Быстро допил второй бокал вина и налил третий. Тут же мигом осушил, перевернул бутылку, доливая остатки до последней капли. Прекрасное стекло неэстетично наполнилось до краев. Однако эстетика Лаврова уже мало интересовала. «Кто это такой… наглец?!» Климент Александрович хотел было вновь пригубить вина, но понял, что его вот-вот стошнит. Он сдержался. Встал со стула. Бледная люстра тускло освещала комнату. На контрасте было видно, что настольная лампа горит гораздо ярче. Рядом с его рабочим столом находился диван. Лавров упал на него и забылся сном.       Ему снился Сталин. Они сидели в какой-то землянке. Над головами слышались крики и громко играла музыка. «Слышишь, Климент? Это русские мою смерть празднуют». Сталин улыбался во весь рот. Климент тоже. Звуки нарастали и нарастали, пока не превратились в звонок мобильного телефона. На часах половина шестого утра. Будильник. Ежедневный режим Сталина — залог здоровья. Сегодня не на работу.       Климент Лавров протер глаза и громко вздохнул Сон? Тяжело встал. Да уж, в сорок пять похмелье и после трёх бокалов… знаете ли. Переполненный бокал вина выглядел мерзко. Климент перевел взгляд на анонимное сочинение. Подробности резко всплыли в его памяти. Он почесал лицо и глубоко вздохнул. Внутри Лаврова всё сильнее росла уверенность: он знает, чем закончится данная история, и это не давало ему покоя. Климент пошёл и налил себе стакан воды. Выпил залпом, облизав слегка мокрые губы. Вернулся в комнату и взял эссе в руки.       « — Не поехать ли нам с вами в баньку, товарищ Сталин? Русскую, как вы любите.       — И там решить? — Сталин слегка дрожал.       Троцкий наклонился к самому уху: — И там решить…       По макушке Иосифа пробежали мурашки: — Парилочка… водочка, закусочка?       — Обижаете, Феликс Эдмундович уже всё устроил.       — Вы же знаете, я в основном с товарищем Кировым хожу…       — Я думаю, что для такого случая можно сделать и исключение, товарищ Сталин.       Баня была что надо. Лубочная и максимально сказочная. Троцкий и Сталин, завернувшись в полотенце, сидели за небольшим столом друг напротив друга.       — Хорошо-то как.       — Что есть — то есть.       — Достаньте-ка, генсек, ещё одну. Троцкий поставил пустой стакан на стол. Стакан Сталина стоял рядом.       Водка была бережно упрятана глубоко в снегу рядом с порогом бани. Троцкий окинул взглядом стол. Он был небогатый — в основном личные запасы хозяев дачи. Где сами хозяева, Дзержинский умолчал. Сталин встал, чтобы выйти на улицу, но почувствовал движение. Троцкий вновь оказался сзади.       — Никто не должен узнать…       Лёгкое движение и полотенце Сталина оказалось на полу. Троцкий грубо схватил его плоть.       — Вы никудышный теоретик, товарищ Сталин, но умеете общаться с чернью. Но давайте признаемся — Маркса и Энгельса вы не понимаете, да и вообще вряд ли основательно читали, а новые идеи Ленина вам не близки…       Дыхание Сталина участилось.       — Я бы с вами поспорил, товарищ Троцкий.       (На этом моменте Лавров осознал, что уже вернулся в исходную позицию — на диван, рука крепко схватилась за то, что следовало положить на капиталистический строй.)       — Поспорьте-поспорьте.       — Сталин ощутил влажные прикосновения в районе шеи.       — Ох-х, товарищ Троцкий, вы радикал… К тому же страдаете максимализмом, за вами никогда не пойдут массы.       — Троцкий держал темп. Два раза быстро, один раз медленно, два раза быстро, один раз медленно, два раза быстро, один раз медленно. Рука ходила очень уверенно, Сталин начал сгибаться и стонать от удовольствия.       — Ленина тоже называли… по-всякому       — Оба медленно спустились на пол. Рядом стояла резная деревянная лавка. Большевистские молоты готовы были разбивать цепи, которые опутывали земной шар. Хватка Троцкого ослабла. Сталин почувствовал, что окаменел. Знамя революции Троцкого находилось прямо перед его лицом.       — Товарищ Сталин, вы прямо как под Царицыным тогда… Ну же, смелее в бой.       — Вы тоже, товарищ Троцкий, в долгу не оставайтесь…       — Забудьте слово «долг», Иосиф Виссарионович       — Смерть буржуям, Лев Давидович.       — На полу предбанника красовался настоящий большевистский уроборос. Троцкий, будучи блестящим оратором, продолжал говорить с чавкающим звуком:       — Вы всё-таки подумайте, товарищ Сталин, должность генсека лучше (десятисекундная пауза, чмок) уступить кому-нибудь другому. — Сами понимаете, (десятисекундная пауза, чмок) нам не нужны сейчас эти проблемы (десятисекундная пауза, чмок). Только закончилась война, зачем нам начинать новую?       Перерывы между паузами сокращались, Сталин начал постанывать. Иосиф Виссарионович же всё делал молча и размеренно. Троцкий помогал ему, двигаясь и извиваясь, как змея, как генеральная линия партии.       Лев-эмигрант почувствовал себя в настоящем большевистском подполье. Каково это — долго и мучительно готовить восстание, а после, когда рабочие яростно выливаются наружу, испытать истинное блаженство. Твоя задача принять их, всех до единого.       Сталин тяжело дышал. Они лежали в этом клубке, нежно приобнимая один другого за самое сокровенное место номенклатурщика.       — Товарищ Троцкий. Ваши аргументы меня убедили.       — Да, а вот меня ваши как-то не очень…       — Попробуйте решить проблему… контрреволюционно.       — Контрреволюционно… Недоучка…       — Ах!       Троцкий вошёл грубо — привычка не церемониться сохранилась у него со времён Гражданской войны. Демон революции входил туда и обратно, то припадая к телу Сталина, то отстраняясь, будто русский, который метался между белыми и красными. Сталин лишь постанывал, приговаривая:       — Я не сдал только последний экзамен из принципа…       Троцкий учащал свои движения, будто от этого зависела скорость наступления коммунизма во всём мире. Он наклонился к Сталину и начал шептать на ухо:       — Я вступил в партию в 1917-м, но выдержки у меня побольше вашей будет.       — Сталин дрожал всем телом. Он чувствовал, как внутри него непрерывно работает двигатель революции. Темп усиливался. Сталин начал отвечать на атаки Троцкого, активно сопротивляясь. Поняв, что больше не в силах дебатировать, Сталин почувствовал, что и Троцкий закончил изливать свои мысли. Они разомкнулись и устроились на полу предбанника. Оба тяжело дышали. Волосы взмокли.       — Смерть капитализму».       — Смерть капитализму, — в посторгазмическом блаженстве пролепетал уже абсолютно голый Климент Александрович, руки медленно разжались, теплая волна нежно накрыла живот, листы полетели на пол…