Смерть капитализму

      Из-за бурных ночей неистовой мастурбации, сопровождаемой вещами, которые раньше для Климента были аморальными, он не успел записать фамилии тех, кто справился с заданием, поэтому нервно черкал в прямом смысле на коленке, пока ехал в университет. Он был уверен, что работы сдали все, а раздолбай лишь один. И методом исключения он его обнаружит. Но на деле вышло так, что без оценок из общего количества «неаттестованных» оказалось 24 человека: кто-то пропустил, кто-то, видимо, просто не сдал. У Климента не было привычки просить списки групп — полагался он исключительно на свою память, на лекциях и семинарах обычно не отмечал. Естественно, Лавров не запомнил, кто тогда был на семинарах, кого не было — нужно будет сверять с журналом посещений, а тот обычно находился у старост. План слегка поплыл: не секрет, что за деньги, мелкие услуги или просто по доброте душевной старосты могут внести в журнал посещений коррективы. Однако круг подозреваемых обозначен. Климент Александрович решил не торопиться.       До конца ноября Лавров старался лишний раз не упоминать имена Сталина и Троцкого вместе. Нездоровое давление и возрастающее желание сбивали его с мысли. Климент почему-то был уверен, что писатель — девушка. Из парней даже и близко не видел кандидатов, поэтому решил, что нужно аккуратно зайти именно с этого фланга. Девушек в обеих группах насчитывалось всего девять. Четыре в одной и пять в другой. Он приблизительно представлял, как должна выглядеть потенциальная любительница Троцкого, но не спешил с выводами. И вот однажды, после того как закончился семинар в группе Георгия, Лавров попросил Анну, старосту, зайти к нему на кафедру после пар с журналом посещений. Анна вопросительно посмотрела на Климента Александровича:       — Эм-м, зачем он вам?       — Начальство требует. У нас же теперь балльно-рейтинговая система. Я должен проводить минимум один срез в месяц, вносить туда результаты контрольных, эссе, — он нервно кашлянул, — считать ваши баллы несчастные, чтобы понимать, кого допускать, кого нет. Так как дел у меня по горло, руки всё не доходили. Сейчас вот буду исправлять!       Впервые в жизни бюрократическая часть работы действительно должна была доставить ему удовольствие.       — Хорошо.       — Жду вас с журналом!       У Лаврова образовалось окно. Студентов первого курса повезли на конференцию «Православная молодёжь», чтобы поддержать ректора, который выступал там с докладом. Он зашёл на кафедру к «информатикам» (он до конца не понимал, чем занимаются здешние преподаватели), где обычно и коротал свободное время: своего помещения у историков в этом здании не было. Пусто. Чем себя занять? В голове промелькнула мысль. Сперва она не понравилась Лаврову. Но потом... Климент окинул взглядом помещение — тесновато. Деревянный стол, который готов треснуть от малейшего лишнего давления, на нём компьютер. Нехитрые стулья, полочки, цветочки, груда наваленных бумаг. Лавров сел за компьютер. Он понимал, что рискует — его могут застать и нужно останавливаться, но пальцы не слушались. Гугл. Ютуб. «Речь Сталина 1936». Так. Промотать до второй минуты. О да… Он расстегнул молнию на брюках и готов был уже внимать каждому слову, как вдруг в дверь постучали и сразу открыли. Лавров придвинулся к столу вплотную и начал застегивать молнию. Вдруг он понял, что перед ним знакомый студент, который заговорил, попутно закрывая дверь.       — Здравствуйте, Климент Александрович. Вы не видели Степана Олеговича? Я ему тут принёс черновой вариант курсовой и… — Георгий прервался.       — И?       — И-и-и вот он должен быть здесь.       — Что ж, как видите, здесь его точно нет.       Георгий обратил внимание на странную и сжатую позу историка, но виду не подал. Он уже хотел было выходить, как вдруг Климент Александрович задал вопрос:       — Слушайте, не напомните вашу фамилию? Я вроде веду у вас историю России — лицо больно знакомое.       Георгий почуял здесь какой-то подвох, однако ответил:       — Победоносцев.       — А-а-а. Всегда где-то вы другом месте на моих парах, Победоносцев. Мечтатель. Вы, случаем, не поэт, стихи не сочиняете?       — Нет, — Георгий слегка вспотел. — А что?       — У вас просто такой поэтичный вид. Всегда задумчивы, либо вовсе спите. Думал, вы творческая личность.       Георгий понял, что Лавров плохо блефует.       — Да, в общем, есть такое.       Губы Лаврова растянулись в улыбке: — И чем же вы занимаетесь?       Вопрос был задан слегка игриво: сексуальное желание никуда не ушло, Сталинские усы с экрана буквально щекотали, и Лавров выругался про себя.       — Я в группе играю. На барабанах.       Диалогу не удалось развернуться. На кафедру влетел Степан Олегович — длинный и худощавый мужчина, чьи тёмные волосы были уже тронуты сединой, а за ним ещё два студента, которые что-то там говорили о прошлой сессии.       — Не сейчас. Не сейчас. Я обозначил вам время — вы не пришли. Всё. Сегодня у меня студент с курсовой, потом я иду пить пиво. У меня, на минуточку, выходной, вот, приехал ради (кивок в сторону Георгия). Я же вам не мешал развлекаться и бить баклуши? Вот и вы мне тоже не мешайте. Всё.       Он повторил «всё» ещё раз, и студенты ушли ни с чем. Лавров выждал и тоже откланялся. Проходя мимо Георгия, слегка дотронулся до него рукой — чистая случайность, помещение тесное. Но Клименту Александровичу показалось, что студент слишком живо отреагировал на случайное прикосновение.       В конце учебного дня Анна принесла журнал. Климент Александрович сидел всё в той же каморке, которую именовали кафедрой. Вдоль стены располагалась небольшая скамья. Анна села рядом с ним. Он хотел сразу открыть октябрь, но староста внимательно следила за его движениями.       — Вы можете пока пойти погулять, поесть, попить чай, попрокрастинировать. Тут не на пять минут работы.       — Спасибо, Климент Александрович, но я лучше здесь посижу. Заодно могу консультировать по некоторым студентам, чтобы вам проще было разобраться.       Её распущенные каштановые волосы падали на большую грудь, пуговицы на рубашке были расстегнуты так, чтобы у мужчин не оставалось иного выхода. Взгляд был направлен прямо на историка. Климент Александрович смотрел на грудь.       — Угу…       Лавров погрузился в журнал. Как он и предполагал, на лекциях была практически стопроцентная посещаемость, но они его мало беспокоили. Семинарские занятия, которых было всего четыре на данный момент — вот цель на сегодня.       — Анна, удивительное дело, я как не приду на потоковую лекцию, там полторы калеки, хотя должно быть больше сотни студентов, а у вас в журнале…       Анна не дала ему договорить:       — Климент Александрович, у нас, между прочим, ответственные ребята в группе, прогуливают редко.       — Ну-ну… ладно, всё равно я больше двеннадцати баллов не поставлю, даже за максимальное посещение.       Он слегка замялся, переворачивая страницу. Удастся ли?       — Т-а-а-к… — громко выдохнул Лавров.        Руки слегка дрожали от нетерпения. Первый же семинар. Тот самый. Который сильно повлиял на Лаврова и его жизнь. С тех пор проходиться жёсткой щёточкой по своему чувствительному члену, представляя усы Сталина, вошло у него в привычку. В висках стучало. Перед ним лежали его записи с оценками, и те, на которых высчитывались баллы. Он начал выводить на листе А4 фамилии и цифры, сверяя с оценками из своего помятого тетрадного клочка бумаги. Так, первые зацепки есть. Присутствовавших, но не аттестованных, было целых семь человек. Из них две девушки.       — Анна, скажите, пожалуйста, на милость, вот у вас Ибрагимов был на семинаре, а работу не сдал. В чём дело?       — А он в академ ушёл.       — Так, хорошо, а вот Шарова? А… это вы. Да, помню, вы тогда мне сказали, что мало информации. Анна, вы соврали, это самая лёгкая тема в плане поиска, которую я только мог дать.       — А я вам принесла. Давно уже хотела сдать, да не получалось… Вот. Прочитаете? Климента Александровича прошиб пот от одного названия: «Сталин и Троцкий. Бескомпромиссная борьба за место Ленина».       — Что ж вы все переиначиваете… — пробормотал он. В голове всплыли яркие образы. Уже дополненные. Щекочущие усики Сталина, которые проходятся по… Лавров понял, что кровь отливает от мозга туда куда не следует. Брюки выдали это. Анна заметила «рельеф» и про себя хихикнула: «Пиздец, настолько нравится!». Лавров понял, что не может читать.       — Я ознакомлюсь потом, — тут он перехватил её взгляд.       — Куда это вы уставились, девушка?       — Анна потерялась и несколько секунд молчала.       — Эмм… вон… туда, — она неуверенно показала на цветок, стоявший на полу, который последний раз поливали, наверное, в августе-месяце.       — Как не стыдно. Мало того, что вы тут махинации с журналом устраиваете, так ещё и…       Анна покраснела, дыхание начало сбиваться.       — Климент Александрович…       — Что?! За что, я вас спрашиваю, мне вам ставить баллы? Вы совсем охуели, блядь?! У меня на лица память хорошая, сука. Я на следующем семинаре перекличку устрою, специально для вас. А то вообще!.. Факты извращаете, работы ни хуя не делаете, думаете только, с кем бы поебаться и где выходные провести. Ух, бляди грязные, как я вас ненавижу!!!       Анна сидела, не шевелясь — речь преподавателя слегка парализовала её. Лавров пытался ходить по кабинету, но пространства было слишком мало. Поэтому он встал напротив Анны и начал растирать виски. На этот раз пламенный монолог никто не услышал. Дверь была закрыта. Да и занятий на этаже уже не было. Вдруг он почувствовал прикосновение губ к своим брюкам. Очень плотное и уверенное.       — Шарова… ты совсем охуе…       Но Анна встала и приложила палец к его губам. Она была ниже, но в весе Лавров проигрывал. Староста прижалась всем телом и крепко взяла его за член, который всё ещё находился в неволе. Учитывая то давление, которое он испытал, и то напряжение, которое скопилось внутри, сопротивляться у Лаврова не осталось никакого желания.       — Подожди, Аня… — шепнул он. — Давай не здесь.       — Что нам мешает?.. — она буквально поглощала его своим дородным телом.       Рука её сжалась сильнее. И Лавров, который думал совсем не об этом, потерял над собой контроль. Он расстегнул брюки, Анна опустилась на скамью и мягко взяла партийца. Климент Александрович понимал, что совершает ошибку, но степень похуизма и возбуждения была настолько высока, что он забыл обо всём. Закрыв глаза, Лавров осознавал происходящее иначе: нет, это не губы Анны сжимаются всё сильнее и сильнее, это удары рабочего по цепям всё сильнее и сильнее. Это не её язык своими круговыми движениями доставляет ему удовольствие — это циркуляция одних и тех же мыслей в человеческих головах о глобальном неравенстве. Это не её голова ходит в такт его стонам — это все силы из людей выкачивают лакеи капитала. Он не мог больше сдерживаться и обильно кончил, чувствуя, как студентка громко и прилежно проглатывает выходящий поток. Преподаватель был оглушён и не мог прийти в себя. Анна некоторое время поглаживала и ласкала вестника бури, слизывая всё ещё выходящие капли, пока он совсем не обмяк. Лавров открыл глаза. Анна смотрела на него и нелепо улыбалась.

***

      Расследование Лаврова зашло в тупик. Анна, как выяснилось, просто была влюблена в него, а все намёки об авторстве «того» сочинения искренне не понимала. После случая на кафедре студентка периодически приезжала к преподавателю домой, и они вместе предавались наслаждению под пристальными взглядами Сталиных. Лавров приучил её к ебле в кругу вождей — это было больше похоже не на секс, а на ритуал. Помимо этого, Климент Александрович выудил из неё важную информацию по поводу прогульщиков и неблагонадёжных. Она сказала, что четырёх человек отметила, так как была им «должна». Что и почему Лавров не уточнил. Расследование в другой группе застопорилось, потому что там староста никакого журнала не вёл вообще, были просто какие-то странно скреплённые листы со случайными записями. Дело казалось безнадёжным.       Близилась середина декабря и время зачётной сессии. Группа Георгия собралась, чтобы узнать, кто допущен до зачёта, а кто нет. Лавров спокойно называл фамилию и то, что автор «заслужил», попутно оглашая и оценки за эссе, о котором подавляющее большинство успело забыть. Два человека из группы просто не смогли преодолеть порог лояльности. Обе работы были распечатаны прямо с какого-то сайта. Остальные же — тройки, кроме Миши. У него была четвёрка. Его работу преподаватель оценил как лучшую среди двух групп. Климент Александрович, сделав наигранный потерянный вид, сказал: «Знаете, тут ещё было две неподписанных... Я их не читал, но если вдруг здесь есть тот, кто случайно забыл подписать — вот ваш шанс!». Детсадовская уловка не сработала. Лавров всё равно не злился. Он был обязан это сделать.       Георгий в тот день в университет приехал, однако подведение итогов прогулял. Не то чтобы занимался важными делами — нет, просто не пошёл, на всякий случай. В коридоре он увидел Лаврова, который ковылял своей привычной, слегка деревянной походкой. И вдруг Георгий почувствовал на себе его взгляд. Климент резво подошёл к молодому студенту.       — Победоносцев, а чего это я вас не наблюдал? Занятие важное было! Или как-то наплевать, да?       — Извините, Климент Александрович, я заспался что-то сегодня...       — А-а-а, ну-ну.       Георгий нелепо выронил слова:       — А вы выспались?       — Лавров, казалось, был готов к этому вопросу:       — А я, мой дорогой, как Сталин — мне достаточно четырёх часов, и я как новенький: готов к труду и обороне. Всё. Опаздываю в другой корпус. Давайте, жду вас на зачёте. Вы к тому же в списке должников. Надо будет принести эссе, тему, если забыли, уточните у одногруппников.       — Извините, — Георгий нервно кашлянул и продолжил: — Вы не могли бы мне дать примерные вопросы? А то электронную почту вы презираете, а с одногруппниками я не очень общаюсь.        Лавров немного задержал на нём взгляд:       — Вы знаете, я их с собой не ношу. Проблемы, у вас, конечно, странные. Ладно. Давайте вот что. В качестве исключения: напишите мне свою почту, отправлю вам лично!       Он протянул Георгию листок. Тот, не задумываясь, вывел на нём буквы. Лавров бегло посмотрел на бумагу, и его как будто пробило. До боли знакомый почерк.

***

      День зачёта начался неприлично поздно — в 18-30. Автоматов не было ни у кого. Предчувствия не самые лучшие. Группа Георгия сдавала мучительно долго. Некоторых Лавров отправлял со вторым вопросом на место «ещё немного подумать», особо безнадёжных — на пересдачу.       Победоносцев не смог осилить первый вопрос. Ему выпала коллективизация. Георгию казалось, что он отвечает очень прилично и уж на тройку точно наговорил, но нет. Лавров оборвал его на середине и сказал, что это даже близко не стоит к тому, что «было на самом деле». Второй же вопрос ему выдал лично Климент Александрович, и Георгий, взглянув на него, понял — отвечать он будет последним.       Аудитория постепенно пустела. Украдкой студент посмотрел на часы в телефоне: 20-57. Перевёл взгляд на соседнее здание — оно выглядело покинутым, лишь на первом этаже в двух окнах горел свет. В это время Анна уверенно отвечала. Откуда она всё это знает? Георгий был не в курсе, как часто староста его группы «занималась историей» дополнительно, получая информацию, что называется, из первых уст.       — Так, Шарова, прекрасный ответ. Великолепный. Не устаю вами восхищаться. Он взял зачётку, открыл на развороте, задержал свой взгляд на фотографии: на ней Анна, ещё семнадцатилетняя, грустно смотрит в камеру, осознавая, что дальше в её жизни ничего хорошего не будет.       — Всё! Спасибо вам, Анна, за работу, было приятно.       Староста смущенно улыбнулась, сказала:       — И вам спасибо, Климент Александрович, — и шепнула: — ещё увидимся.       Дверь закрылась. Лавров посмотрел на Георгия.       — Ну что, мученик. Давайте. Перед смертью не надышишься, как говорится.       Победоносцев побрел на первую парту и сел напротив преподавательского стола.       — Озвучьте вопрос!       — «Внутрипартийная борьба в большевистской партии».       — Замечательный вопрос и очень важный. Так ведь?       Климент Александрович улыбался про себя в этот момент. Он ещё не знал, как именно выведет нахала на чистую воду. Слишком много вариантов.       — Да… ну… — Георгий начал сбивчиво, — внутрипартийная борьба началась ещё до смерти Ленина. Последний год своей жизни он сильно болел и практически не принимал участия в партийной жизни.       — Так. Замечательно. А как вы думаете, кому приписывали все успехи и достижения… точнее сказать, кого считали ответственным за всё хорошее?       — Мне кажется, что Ленина.       — А почему?       — Ну… он, это… вождь мирового пролетариата…       Климент Александрович обречённо вздохнул.       — Ладно, понятно. Давайте ближе к сути.       Лавров поднялся со стула и прошёлся до двери. Встал возле неё и начал пристально разглядывать Победоносцева. Длинные светлые волосы, собранные в косичку, на лице никакого намёка на щетину, классическая джинсовка, на которой красовались нашивки различных групп, тонкие музыкальные руки…       — Но несмотря на это, Владимир Ильич написал… кхм… письмо к съезду.       — Ага! И что же там такое обнаружилось в этом письме?       Он направился к парте студента.       — Ленин давал характеристики большевикам, Сталина называл грубым…       Лавров уже сидел рядом с Победоносцевым.       — Как хорошо вы знакомы с вопросом. Вы лучше мне обозначьте лидеров. Кто к кому примыкал, кто чего возглавлял. Без этих вот лишних фраз.       — Ну, это… Сталин и Троцкий были лидерами.       — И всё? А остальных вроде как и не было?       — Были, но скорее примыкали.       — И что же с письмом съезда все ознакомились?       Победоносцев опустил взгляд.       — Да…       — Неужели? А мне кажется, что из вашего эссе следует, будто оно осталось лишь между Сталиным и Троцким.       Климент смотрел на Георгия. Тот попытался очень лениво закосить под дурачка.       — Какого эссе?       — Блядь, Победоносцев. Ты вроде уже взрослый человек…       Климент положил руку ему на плечо.       — Ты зачем мне сдал такой «шедевр» на проверку?       Студент понял, что отпираться бессмысленно. Да и желания не было. Климент Александрович тот ещё задрот, возможно, даже графологов пригласил для более тщательной экспертизы. Зачем только он попросил его принести «задолженное» эссе?       — Я ненавижу Сталина, Климент Александрович. И вы прекрасно знаете, что большая часть тех, у кого вы ведёте историю, его ненавидит, возможно, ещё больше, чем я…       — И поэтому ты решил, пусть и на бумаге, выебать его в жопу?       Лавров не выбирал выражений. Он был слишком возбужден. Сердце его колотилось.       — Я старался, когда это всё писал...       Климент Александрович подошёл к двери, плотно её закрыл, повернул ключ.       — Сейчас, Победоносцев, мы с вами будет заниматься исторической реконструкцией. Однако, наплюем на знания и представим, что ваше видение проблемы действительно имело место. Если даже получится, сделаем с вами контрфактическое моделирование.       — В смысле?       — В прямом, Гоша, в прямом. Вы практически святой у нас. Естественно, вы будете против мер Сталина. Однако мне кажется, что только они и работают на нашей земле. Понимаете? За каждую оплошность и промашку нужно строго наказывать.       — Не согласен с вами: человеку нужна свобода, а страх порождает рабство и двоемыслие.       — Свобода — это миф, дорогой мой. Её не существует.       Лавров снял пиджак. Открыл свой дипломат, достав небольшой бюст Сталина, бутылку водки, два полотенца, огурцы и колбасу внарезку. Сталина он аккуратно поставил на край стола. Одно полотенце положил перед собой, второе бросил Георгию.       — Ну, что смотрите? Облачайтесь в «тогу». Будем сейчас воспроизводить ваши сексуальные фантазии.       — Климент Александрович… вы в своем уме?       Победоносцев сказал это, почувствовав сильное напряжение.       — Абсолютно. Как там у вас было?       Лавров стоял уже по пояс голый. Георгий расстёгивал джинсовку. Раздеваясь, преподаватель бодро продолжал:       — «И там решить!». Вот и мы сейчас с вами будем решать. На какой же вы мажорной ноте-то закончили: «Смерть капитализму!». Да я вам стоя аплодировал, когда читал, — тут Климент слегка замялся.       И вот в холодной аудитории они сидели в полотенцах. Водку пили из одноразовых стаканчиков, бесшумно чокаясь. После третьего стакана они сидели обнявшись.       — Георгий Победоносцев! Родители ваши, конечно, молодцы. Имя подобрали что надо.       — Да уж…       Студент был уже подшофе и раскраснелся. Счет времени потерян. Создавалось впечатление, что они одни в этом здании. Лавров, разливая водку, сказал:       — У меня к вам только один вопрос.       — Какой?       — Вы помните, с чего я начал? За каждый проступок нужно нести ответственность. Признаться-то вы признались, да только тогда, когда вина ваша уже была доказана.       — И что вы предлагаете?       Всё это время Георгий ощущал невероятную эрекцию. Он затвердел сразу же после первого прикосновения Лаврова к его плечу. Они выпили. Смачно похрустывая огурцом, Климент Александрович произнёс:       — Я не предлагаю. А прямо говорю: я вас сейчас, Гоша, буду репрессировать. За Родину, за Сталина. Тем более, я так вижу, что вы готовы.       На этих словах Лавров скинул с себя полотенце. Георгий прижался к его груди и обмяк. Климент запустил руки под полотенце студента и понял, что в случае давления приговор будет произведён в исполнение слишком быстро. Поэтому руку убрал тут же.       — Победоносцев, у вас есть шанс убедить следствие в том, что никакого злого умысла в вашей работе не было…       Климент Александрович закрыл глаза, ощущая, как язык молодого студента вспахивает его тело, спускаясь всё ниже. Студент растянулся на скамье во весь рост и удобно лёг на живот. Голова его медленно двигалась в такт стонам Лаврова. Влажные звуки, издаваемые эссеистом, возбуждали Лаврова всё сильнее. Он почувствовал, что ещё немного и расстрельная команда будет готова сделать залп. Преподаватель насильно оторвал увлечённого студента от своего члена.       — Победоносцев, достаточно. Настало время перекрёстного допроса.       Климент аккуратно подстроился под Георгия, предварительно стянув с него полотенце. Горячий комсомольский привет не заставил себя ждать. Попробовав на вкус антисталиниста, Лавров сказал:       — Сосредоточьтесь на второстепенных вопросах, а я пока займусь главным.       Георгий уже успел удивиться размерам историка. И зачем он с таким пошёл преподавать? Наверное, в 90-е карьеру порноактёра выстроить было сложнее… В аудитории наступила тишина, которая прерывалась шумным дыханием и стонами. Усы Лаврова нежно щекотали низ живота студента. Георгий буквально сжимался от удовольствия:       — Блядь, пиздец…       Это был знак, и Лавров остановился. Он подошёл к дипломату и достал все необходимые приспособления, чтобы вместе отправиться в светлое будущее. Победоносцева всё ещё бросало в дрожь. Всё-таки преподаватель уже второй раз прерывал его.       — Вы признаны виновным. Мера пресечения выбрана, приговор обжалованию не подлежит, — изрек сталинист.       На этих словах он подошёл и взял обессилевшего от возбуждения студента за руку. Подвёл к дубовому преподавательскому столу. Победоносцев устроился на нём.       — А сейчас, Георгий, мы с вами перейдём к более масштабным событиям. Представляете, человечество на протяжении всей своей истории воюет, причём, если мыслить глубоко, а вы, к слову, мыслите достаточно глубоко — у этих войн нет никаких разумных причин.       Победоносцева накрыло тёплое тело Лаврова, слегка поёрзав, студент подстроился под требования и почувствовал себя Чехословакией в 1968-м. Он ощутил, как аккуратно и элегантно в него входит ограниченный военный контингент. Движения были плавными и нерезкими. Климент Александрович осознал, что Георгий далеко не новичок, и начал вторгаться во внутренние дела гораздо уверенней. Победоносцев сдерживался, чтобы не стонать, но у него плохо получалось. Бюст Сталина немо наблюдал за этой капитуляцией.       — Знаете, Победоносцев, вы слишком быстро сдаётесь, — на этих слова преподаватель перевернул студента на спину, дав тому небольшую передышку, — главный минус СССР заключался в знаке равенства между партией и государством.       — Что вы имеете в виду?       — Глава партии был главой государства. В идеале, как вы понимаете, государство должно было умереть, но в итоге оно превратилось в монстра. С одной стороны — граждане были сильно ограничены в правах, с другой — бесплатное, пусть и не всегда хорошее жильё, неплохое образование...       На этих словах он вошёл, одновременно крепко схватив флагшток студента. Движения были синхронизированы, властная вертикаль выстроена идеально. На улице начался салют. Преддверие Нового года. Лавров усиливал давление на Победоносцева, намекая, что дело близится к развязке. Он почувствовал, что студент кончает. Сам он был ещё далеко не на пике, но одного взгляда на бюст Сталина хватило, чтобы моментально приблизить оргазм. Климент Александрович увидел, что Победоносцев оставляет последние рубежи, оставалось лишь подписать акт капитуляции.       — Приговор. Приведён. В. Исполнение.       Каждое слово равнялось сильному толчку внутрь. Сталин сильно покачивался на столе. Подтверждая сказанное, преподаватель оставил свою роспись на животе студента. Два разных почерка слились в один. Климент посмотрел на сладко лежащего Георгия, чувствуя приятное тепло, будто только что отпечатанная бумага. Салют на улице закончился. Напротив последней фамилии в зачетной ведомости появилась оценка.