Маленькие истории

Лео Клисен, Казуя Мишима, Брюс Ирвин

Почему?

На узком уступе холодно и стыло. Заберись ещё выше — и даже перчатки не помогут: пальцы перестанут сгибаться, да и продрогнешь с головы до ног окончательно. Вот и хорошо, что выше забираться уже нет нужды, ведь отсюда прекрасно видно огромное окно. Стекло прозрачное, но толстое и наверняка бронированное. Хотя какая разница? Тому, кто устроился за стеклом в удобном кресле, даже бронебойный снаряд что слону дробина. От жгучей ненависти пальцы сводит куда сильнее, чем от холода. Старания сосредоточиться на деле ни к чему не приводят. Перед глазами стоит лицо матери: бледность, дрожащие губы, отчаяние во взгляде, уверенный голос… Наверняка она боялась, но до последнего держалась стойко и пыталась хоть как-то убедить этого человека, похожего на зловещего ворона, поступать благоразумно и здраво. А он просто убил её! Убил! Так… надо проверить, всё ли готово и надёжно. Пистолет достать из-за пояса джинсов, непослушными пальцами ощупать, осмотреть обойму с особыми зарядами из уникального сплава. Остаётся надеяться, что такие пули и впрямь прикончат нынешнего главу G-корпорации, пусть даже он — само исчадие ада. Порыв ветра швыряет в лицо конец алого платка, на миг окрашивая всё в цвет крови. Довольно просто зажмуриться на секунду, чтобы увидеть вдруг, словно в дурном сне, как на груди матери расплывается пятно. Или как она задыхается, потому что большие руки сдавливают ей шею… Неважно. Быть может, Казуя Мишима не убивал Эмму Клисен собственными руками, быть может, он даже не знал о её существовании, но приказ… Приказ наверняка отдал Казуя — иначе и быть не могло. И это — его вина. — Мама… — Сухие губы шевелятся, но звуки будто бы остаются внутри. — Потерпи ещё немного, мама. Зло смахнуть непрошеные слёзы с глаз, уже привычно сунуть пистолет за пояс и взмахнуть рукой. Дротик уносится в сторону огромного окна, цепляется за фигурный выступ. Тонкий трос выдержит куда больший вес, поэтому уже можно смело оттолкнуться ногами и рассечь холодный воздух собственным телом — пролететь мимо окна и взглянуть на врага сверху вниз. Мишима ничего не видит, не замечает, да и что он знает вообще? Вряд ли думает о том, кто остался у одной из многочисленных сотрудниц корпорации. И вряд ли предполагает, что кто-то из мелких людишек посмеет не просто желать ему смерти, а попытается претворить свой дерзкий план в жизнь. Перемахнуть через стальные перила и пройти по подвесному коридору - это проще, чем думалось. Так же легко удаётся пробраться внутрь: на взлом кода от внешней двери ушло всего три минуты. Слишком просто? Или подготовка настолько хорошая? Неважно, ведь теперь совсем чуть-чуть… всего в шаге от цели. Потерпи, мама. Высокая двухстворчатая дверь, дорогое дерево. Последняя преграда, да? Сжать пистолет в руке. Гром и молния… Пальцем никак не попасть в ушко со спусковым крючком — палец дрожит, как осиновый лист на ветру. Спокойно. Уже вот-вот, а потом… Потом всё закончится. Просто закончится. Наконец получается взять пистолет нормально, почувствовать его полезность и смертоносность и превратить из лишней детали в опасное оружие. Палец перестаёт дрожать. Ну вот. Левая ладонь ложится на полированное дерево и с силой толкает. Дверь неожиданно легко поддаётся и распахивается. Стук собственного сердца оглушает. Мишима медленно поднимает голову и отводит взгляд от бумаг на столе. Левый глаз сверкает алым, точно залитый кровью. — Заставляешь себя ждать, Лео Клисен. Где же твоя хвалёная немецкая пунктуальность? Кажется, палец на спусковом крючке сводит судорогой, а дыхание перехватывает. Разум бешеной белкой мечется в поисках наилучших вариантов. Знал, ждал, готов… К чему? Просто потянуть на себя! И услышать, наконец, грохот выстрела, а после — провалиться в тягучую тьму, где все цвета стремительно меркнут. Ну и пусть, лишь бы он умер… — Что с этим делать, господин Мишима? — Далёкий низкий голос. Словно сквозь ватную пелену. — Просто выкинь на улицу. Оклемается и пойдёт домой. — А если снова попытается? — Это будет забавно, Ирвин, очень забавно. — Не вижу ничего забавного. И кто-то ведь продал такую игрушку — пульки не простые. — Знаю. Выкинь на улицу. Скоро дождь будет, очухается быстро. — Какой же он спокойный. Почему? Неужели его не пугает чужая ненависть? — Глупо это, — ворчит уже ближе Ирвин. Ворот больно впивается в шею, кажется, поднимают и… закидывают на плечо? Похоже. — Та ещё пиявка, не отстанет же. И уже где-то на самом краю сознания шелестит едва слышно: «Вот и хорошо. Пускай не отстаёт». Почему? Мама, почему? Почему он жив, а ты нет? Почему так легко отпускает и ждёт, что я вернусь? Scheiße… Почему?