65
2 мая 2025 г., 20:36
Небо покрыто свинцовыми облаками, когда небольшой бронированный минивэн останавливается у центрального входа особняка. Услужливый статист в темных очках вылезает с переднего пассажирского сиденья и открывает основную дверь, впуская в салон немного свежего воздуха и разгоняя мерзкую сладость ароматизатора.
Первым из салона выскакивает Ганауче , отряхиваясь и с улыбкой осматривая аккуратные клумбы и позолоченные двери, украшенные вензелями и гербом Семьи. Интересно, а во всех главных особняках гербы выставляют на общее обозрение?
— Нет, — отмахивается мужчина поправляя запонки в виде ракушек на рукавах. — Чаще всего люди, прибывающие в дом Семьи, знают, где и зачем — или за что — находятся. Опознавательные знаки рисуют либо мало значимые, неузнаваемые и молодые, либо слишком кичащиеся собой. А теперь идём, моя юная ученица-на-сегодня.
Ганауче подходит и стучит дверным молоточком. Открывает дверь младший брат босса и по совместительству консильери Семьи, тут же рассыпаясь в почти поклонах и заверениях о радости лицезреть гостей аж от самой благодетельной Вонголы. Ганауче неприятно и пренебрежительно усмехается, оттирая плечом мужчину, и по-хозяйски проходит в особняк. Это не Джелатти устроили прием, это Вонгола пришла в гости.
***
— Таким образом хотелось бы больше понимания, Алдо, — Ганауче стоит в центре кабинета босса, игнорируя места для посетителей и возвышаясь над замершим в кресле мужчиной, и читает справку о деятельности Семьи с планшета. Андо Кьеза нынешний босс Семьи Джелатти не выказывает страха, но поджатые губы и нервно трясущиеся руки выдают напряжение. Когда перед Ганауче, идущему по коридорам, расступаются, прижимаясь к стенам и пряча глаза, подчиненные Джелатти, уже стоит появиться неким вопросам и сомнениям. Но когда Хранитель Вонголы сам открывает двустворчатые двери кабинета, так и не встретив ни поддержки, ни попыток остановить, а босс удивленный поднимается с места, явно не готовый к визиту, появляется понимание. — Я не имею представление о большинстве из того, о чём вы рассказали, синьор, — Андо наконец встряхивается и подаётся вперёд, искренний в своём знании. — Семья не занимается торговлей на стороне, более того не уводит у Вонголы покупателей. И это если не вдаваться в прочие озвученные вами детали. Так что я считаю обвинения беспочвенными, и уверен, что имею право на переговоры с боссом, а не с шестёркой. Ганауче усмехается на оскорбление и, показательно захлопнув крышку планшета, передаёт гаджет себе за плечо. Принимаю его почти инстинктивно и прижимаю к себе одной рукой. Мы подходим к кульминации. Пьеса разыграна почти идеально по нотам, и от этого в горле стоит ком перед финальным актом. — О, полагаю, Андо, вы пребываете в заблуждении: у нас не переговоры, да и вы не настолько важны, чтобы встречаться с уважаемым доном. Сегодня с задачей в Джелатти справится и шестёрка. Ганауче щёлкает пальцами, и в кабинет под конвоем вонгольских людей вводят жену и сына Андо, следом буквально впихивают консильери Семьи. Женщина пытается лепетать просьбы о пояснении происходящего, глядя влажными глазами на сопровождающих и прижимая перед собой сына, пока не прикипает взглядом к мужу. Старший Кьеза подскакивает со своего места, отодвигая стул с такой силой, что он царапает дорогой паркет с неприятным скрипом. — Что вы себе позволяете?! — мужчина успевает едва сделать пару шагов, когда его перехватывают статисты из сопровождения. Сопротивление с попытками активировать Пламя проваливаются за несколько умелых движений, и вот Андо уже стоит на коленях на полу с заломленными руками. — Вонгола совсем потеряла берега?! Отпустите меня и мою семью немедленно и проваливайте, иначе на ближайшей встрече Альянса все узнают о сотворенном беспределе! Наблюдаю за разворачивающейся сценой будто издалека и не являясь частью происходящего, хотя стою всего в шаге от эпицентра за правым плечом Хранителя Вонголы. Вот Ганауче не удосуживается ответить Андо и протягивает раскрытую ладонь к одному из статистов. Вот статист — кажется, его зовут Лука — вытаскивает пистолет из-под пиджака и вкладывает в ожидающую руку. Вот Андо, уже понявший, к чему всё идет, предпринимает отчаянную попытку вырваться из хватки и просит отпустить хотя бы его семью, а он как босс Семьи сам будет нести всю ответственность. Плачет жена, присоединяясь к какофонии и прося пощадить её ничего не сделавшего мужа. К ним с причитаниями присоединяется консильери, молящий брата сознаться в совершенных злодеяниях, и тогда благородная Вонгола всех простит. Мальчик, всё ещё прижатый к животу матери начинает выть на одной ноте «папа». И это похоже на кусок из фильма. Плохое кино с плохим сценарием, полном клише и неправдоподобного надрыва в действиях. Подспудно ожидается выхода на сцену главного героя, который обязательно остановит этот фарс, спасёт невинно осужденных и раскроет планы злодеев. Или это начальная арка становления главного героя, где его родителей сурово убивают на его глазах, пока он ничего не может сделать. Но это не кино, как бы издалека я не видела происходящее. И Вонгола не благородна, чтобы раздавать прощения, даже если сознавшийся в злодеяниях мужчина их не совершал. Звучит выстрел. Сгустки крови и мозгов разлетаются в разные стороны, пачкая мебель, полы и одежду статистов, которые продолжают поддерживать уже бездыханное тело. Лишь после кивка Ганауче опуская его на расстеленный ковер с длинным ворсом. Так кровь не растекается огромным ореолом, впитываясь по большей части в плотное переплетение нитей. Воцарившаяся на мгновение тишина взрывается воплем женщины, оседающей на колени и наконец отпустившей сына, чтобы вцепиться руками себе в лицо. Получивший свободу ребенок бросается сначала к телу отца, затем возвращается ближе к матери, под её мнимую защиту. Оглушенный и растерянный, маленький человек смотрит широкими глазами на родителей, переводя глаза с одного на другого и не зная, что делать. Самая незначительная и никому не важная часть общего перформанса. Запах крови смешивается с газами после выстрела, разливаясь в воздухе, заполняя всё пространство особенно отвратительной вонью. Начинает казаться, что розово-лавандовый аромат в машине, смешанный с тошнотворной отдушкой бензина сейчас был бы предпочтительнее. По крайней мере он не пахнет смертью. Ганауче выжидает ещё несколько десятков секунд, а затем взводит курок. Абсолютно не имеющее необходимости действие, скорее показательный звонок, возвещающий участников спектакля о завершении антракта. Конечно, вы думали, это всё? Справедливая Вонгола справедлива только в отношении себя, а нехорошие Джелатти обокрали благодетелей, значит, ответить должны все причастные и непричастные. Просто, чтобы другим было неповадно. Просто, чтобы преподать урок. Просто, чтобы напомнить о своём месте первых и главных. Потерявшаяся в горе женщина, наконец, отнимает руки от лица и оглядывается. Она поднимается на ноги, отталкивая предложенную одним из статистов руку, и вновь прижимает к себе сына, пряча его лицо у себя в животе. С растрепанными волосами и красными глазами, безумная в своем ужасе и боли, она просит пощады для сына, молит о возможности похоронить мужа. Женщина сжимает плечи ребенка с силой, впиваясь ногтями, почти прорывая ткань одежды и кожу. Впрочем, ребёнок не смеет даже пикнуть, то ли осознавая серьёзность происходящего, то ли всё ещё оцепеневший от испуга. Отведенное на действия время подходит к концу. Пистолет с оставшимися патронами поднят и устремлен в лоб следующей жертве. Женщина замирает, с открытым ртом, вперив взгляд в темное дуло, её нижняя губа начинает дрожать. На губах Ганауче гуляет всё та же усмешка, пока глаза смотрят на мир холодно и безразлично. Мужчина предстаёт идеальным исполнителем Воли своей Семьи, палача без права выбора карать или миловать, страшного в своей уверенности и преданности. Я здесь, чтобы научиться этому? Не задавая вопросов, исполнять вынесенные кем-то другим смертные приговоры? По велению дона — или донны — убивать невиновных мужчин, женщин и детей? — Не надо, — глаза женщины вновь наливаются слезами. Она водит головой из стороны в сторону, пытаясь отменить или отсрочить неизбежное. Полубезумный взгляд отрывается от пистолета и начинает бегать по окружающим людям, останавливаясь в конце концов на палаче и его сегодняшнем подмастерье. — Прошу вас, не надо. Смерть в обличье молодого мужчины не удостаивает свою жертву ответом, ни словесным, ни даже действием. Ему не жаль, ему не важно, ему всё равно. А меня здесь нет. Часть статистов, часть декорации без права голоса и действия вне отведенной роли. Смотри и учись. Смотри, учись и не вмешивайся. Женщина больше не может плакать и боятся. Она смежает веки и сгибается, обнимая, прикрывая своим телом сына. Маленькие ручки вцепляются ей в бока, сминая платье. Оставленный без внимания консильери вырывается из ослабевшей хватки статиста и загораживает собой женщину и ребёнка, широко растопырив руки в сторону. Он тут же прикрывает глаза, оказавшись прямо под дулом, но слабость длится всего несколько секунд. Мужчина клянется в верности Вонголе, обещает стать верной шестёркой и исполнять все приказы. Он понимает, что действиям старшего брата нет прощения, но просит о снисхождении. Джелатти никогда не сравниться с Вонголой, нечего даже и пытаться, и пожалуйста… Он молит, готовый встать на колени, если бы только пистолет не упирался ему в лоб, а за спиной не оказывались беззащитные Мария с ребёнком… Ганауче усмехается шире, опуская пистолет и отступая на шаг назад. — Ловлю вас на слове, — консильери всё же опускается на колени от облегчения. Женщина напротив лишь сильнее скукоживается вокруг сына, её плечи начинают трястись. — Для обсуждения деталей предлагаю встретиться на днях в этом же кабинете. Не забудьте прибраться. Пистолет возвращается законному владельцу, а Ганауче оправляет пиджак, вновь уделяя слишком много внимания запонкам-ракушкам. Мужчина отряхивается, окончательно уверяясь в приемлемости своего внешнего вида, и идёт к выходу из кабинета, не обращая ни на кого внимания. Следую за ним почти по инерции, всё также оставаясь в шаге за правым плечом. — Поздравляю с повышением, дон, — говорит Ганауче, на мгновение замерев в дверях. А после широким шагом направляется по коридорам, безошибочно находя выход.***
Сидя в машине напротив Хранителя Девятого и одного из ключевых исполнителей сегодняшней Вонголы, нахожу в себе волю сбросить оцепенение и задать вопросы по теме прошедшего урока. Неважно, как я отношусь к жизням, отнятым по прихоти, а не для спасения своей собственной. Неважно, что трясёт от бессилия и ужаса за женщину и её сына. (Ко мне так тоже однажды придут более сильные и попытаются отобрать родных? Не мужа и ребёнка пока, но привычную жизнь и людей). — Если я правильно понимаю, Андо не был тем, кто интриговал против Вонголы, — полувопросительно уточняю корректность своих выводов, основываясь в первую очередь на поведении окружающих. — Правильно, — кивает Ганауче. Ухмылка вновь расползается по лицу мужчины, вальяжно закинувшего ногу на ногу и руку на спинку сиденья. — Молодец. Я думал, либо блевать будешь, либо попытаешься влезть в происходящее, а ты нет. Стояла, молчала. Только бледнела. Пожимаю плечами. Похвала не является похвалой, не чувствуется таковой. Скорее заставляет задуматься и анализировать произошедшие в себе изменения, а также, какие сведения передавал Реборн руководству. Встряхиваюсь — не до того сейчас. — Чем мешал Андо? — мы почти приехали, а после вылавливать наверняка занятого Хранителя для объяснений не хочется. — Он не был замешан, но его подвели под признание и смерть члены Семьи. Это был его брат? Новый дон. — Бинго! — Ганауче щёлкает пальцами, подтверждая догадку. — Есть ещё свои предположения? — Нет, — мотаю головой. — Согласно документам, Андо и так был союзником Вонголы, выступал в Альянсе на нашей стороне и был обязан своим положением. Не понимаю. Его не было оснований убивать. — Его не было выгодно оставлять живым, — мужчина смотрит прямо глаза в глаза, отслеживая реакцию. По позвоночнику и правда ползет что-то холодное и противное. Дрожь удаётся сдержать неимоверными усилиями. Ганауче ждёт ещё несколько секунд, не дожидается реакции и продолжает свою мысль. — Андо несмотря на все перечисленные тобой достоинства имел ряд недостатков, в том числе заботился о благополучии своей Семьи и ставил это самое благополучие выше приоритетов Вонголы. И так далее, и из той же оперы. Он был хорош, но новый дон нас устроит на своем месте больше. — То есть, — медленно проговариваю, пытаясь осмыслить услышанное, — хорошего босса и мужчину, отца, мужа убили потому, что он был недостаточно заинтересован в благе Вонголы? — Однажды, если — или когда — ты займёшь в Вонголе место Хранителя и получишь определенный кусок работы, в аналогичной ситуации у тебя будет возможность выбрать свою стратегию и принять иное решение, — машина въезжает в уже привычные золотые ворота вонгольского особняка. — А сейчас это решение остаётся за другими людьми. Так что отвечая на твой вопрос: да, всё так и есть. Нам удобнее работать с податливыми людьми. Тем более эта Семья достаточно незначительна, чтобы приглядывать за ней постоянно. Лучше бросить эти силы на противостояние с равными или на укрепление позиций. Сегодняшний урок окончен.***
— Как прошел твой день? — голос Такеши в трубке слышно через помехи, но всё равно слышно. Прикрываю глаза, чувствуя, как родные интонации помогают успокоиться. — Как ты? Я в школу бегу, Хаято будет снова ругаться на опоздание. — Я? Я да, — чтобы вспомнить, как говорить, нужно чуть больше времени. Прочищаю горло и прижимаю колени ближе к груди. — Я хорошо. День тоже прошел… хорошо. Ладно я, я спать пойду, устала очень, хорошего тебе учебного дня. За окном тёмная ночь, а перед глазами всё ещё стоят события прошедшего дня. Приятнее всего вспоминать поездку на машине и пейзаж из окна. Природа Италии притягивает взгляд с каждым разом всё больше. Поля, редкие деревья и маленькие каменные домики, складывающиеся в деревеньки. Потрясающий контраст жёлтой земли и тёмно-синего неба. Всё так отличается от милой сердцу летней зелени или золотисто-серой осенней хандры. Природа здесь остаётся дышать, хоть и не полной грудью, не засыпая так сильно и так надолго. Не умирая, кажется, навсегда. — И тебе хорошего дня! В смысле спокойной ночи. Удачи! У Такеши всё в порядке, но женщина, воющая на одной ноте и молящая пощадить мужа и сына, тоже утром была уверена, что видит любимых людей не в последний раз. Сможет услышать их голоса из-за тысяч километров с перебоями ещё раз, снова и снова, когда пожелает. — Я тебя люблю, — шепчу в трубку, пока предательские слезы катятся по щекам. Пожалуйста, живи. Я пока не готова прощаться. Я не уверена, что когда-нибудь буду готова, но сейчас особенно. Пожалуйста, будь со мной долго. Пожалуйста, не умирай. Ответом звучат гудки уже сброшенного вызова, а рука с телефоном так и остается прижатой к уху. Экран гаснет, комнату освещают только вспышки молний за окном. Свинцовое небо всё-таки проливается дождем.
