Сходя с ума

***

      У Люси были синяки на запястьях; красные, почти сходящие с бледной молочной шейки укусы и засосы; у нее были обкусанные и потрескавшиеся пухлые губы, а внутри все еще немного ныло и тянуло.       Вечер плавно опускался на город, укрывая влажным смогом каменные улицы и стены бетонных домов. Люди мельтешили по серым дорогам, и вскоре в многоэтажном доме напротив стали зажигаться огоньки, свидетельствуя о том, что хозяева квартир вернулись в любимую обитель и, наконец, сбросив рабочую усталость смогут хорошо отдохнуть.       У Люси в бледных тонких пальцах была остывающая кружка с горячим сладким чаем, а сама девушка сидела возле окна на теплом пледе. Вязаное платье-свитер мягко согревало худенькое девичье тельце, хотя для лучшего тепла стоило надеть и штаны, но омеге казалось, что ей будет вполне итак хорошо.       Тем более холода она, как такого и не ощущала.       Сладкий напиток приятно впитался в язык, радуя вкусовые рецепторы сладостью сахара и каких-то тропических фруктов. Что не сделают производители, только бы порадовать новыми и необычными вкусами своих потребителей.       И Люси была вполне довольна, ведь теперь без сладостей в ее жизни было немного тяжеловато. Особенно в последнее время.       Невольно карие глаза оглядели комнату, в которой их хозяйка находилась, отмечая для себя, что здесь все совершенно иначе. Хотя, нечему тут удивляться, квартира-то совершенно не ее.       С розоватых губ сорвался тихий, полный легкой боли выдох, и Люси прикрыла глаза.       День с половиной назад ее жизнь вновь сделала неповторимый кульбит и с огромным хлопком ударилась в неизвестность. День с половиной назад, Люси казалось, что ее альфа еще имеет хоть какой-то здравый смысл и рассудок. Однако, все было иначе.       Но, оказывается, все то, что касается Хартфилии, заставляет альфу терять всякое здравомыслие и выходить из себя. Блондинка на собственной шкуре ощутила какого это, когда Нацу зол по-настоящему.       День с половиной назад выходной начинался как никогда обыденно и спокойно. Люси проснулась к одиннадцати дня, сладко потянулась, обула свои теплые пушистые тапочки, прошла на кухню, поставила чайник и приняла горячий освежающий душ. Заварила любимый на пару вместе с Джувией чай — как сейчас помнит, это был вкус земляника со сливками — и пошла к ней в комнату, ведь синеволосая засоня все еще нежилась в постели. Этот выходной был одним из тех, что больше всего нравился умиротворенной душе Хартфилии. Ее ожидали мирные часы времяпрепровождения с лучшей подругой, много веселых разговоров, несколько вышедших совсем недавно серий любимого сериала, которые они вдвоем все никак не могли посмотреть, возможно они закажут пиццу или другие вкусняшки. От всех этих мыслей на девичьем лице появлялась улыбка.       Правда, тогдашним планам Хартфилии не дано было осуществиться, и если бы омега только знала, к чему может привести ее тогдашнее упрямство, то сейчас бы не сидела в одиночестве, все еще гадая: как там Джу, все ли нормально?       Они не разговаривали вот уже почти вторые сутки, и дело не в том, что подруги этого не хотели, просто… Драгнил разбил телефон блондинки почти что вдребезги в тот самый день, и теперь у нее не было хоть какой-либо возможность связаться с лучшей подругой.       Тогда, в тот самый выходной, они с Локсар остановились на второй серии, как синеглазая услышала трель дверного звонка и, удивленно переглянувшись с подругой, девушка отставила в сторону чашу с попкорном и ринулась открывать дверь. Вдруг Грей пришел, мало ли что? А в очередной раз увидеться со своим альфой она уж точно не была против.       У Люси уже тогда нечто заскребло под ребрами, завибрировало по костям, сжало в холодной дрожи маленькое сердечко, от чего похолодели кончики пальцев.       Звонки в дверь были все настойчивее, и Джу поспешила скорее открыть.       На этих воспоминаниях Люси вздрогнула, сжала в ладонях кружку, и прикусила губу. Слезная пелена опустилась на карие глаза, промакивая густые черные ресницы. Она прижалась лбом к прохладному стеклу и еле слышно всхлипнула — устала.       На тот момент с их своеобразно начавшихся отношений минуло около месяца с половинкой, и эти самые отношения вызывали в глубине души девушки двоякие ощущения: вот вроде счастье теплым комочком стелиться в самом центре груди, вроде и бабочки порхают где-то там, глубоко внутри, вроде и сердце сладостно трепещет, когда Нацу ее касается, а вроде… Однако взгляд этих зеленых глаз, сила мужского голоса и грубость рук, оставляли внутри легкий холодок, и Люси, иной раз стараясь прятать, но все равно вздрагивала, когда широкая, немного горячая рука альфы к ней прикасалась.       Она не знала, чем это вызвано. Вначале омега искренне пыталась игнорировать эти странные ощущения, но…       Нацу был словно тень. Всякий раз в школе, обедая с Джу или разговаривая на перемене с одноклассниками, краем глаза она замечала его силуэт: напряженный, со сложенными на груди рельефными руками, со стальным и непробиваемым взглядом и легким оскалом.       На первой неделе их отношений Драгнил разбил голову одному ученику, что просто обнял ее в знак приветствия и дружески похлопал по плечам. На второй он стал провожать ее до дома, и так крепко держал ту за хрупкую ладонь, что казалось, еще совсем немного и тонкие косточки с тихим хрустом не выдержат напора и треснут. На третьей он кое-как научился держать над собой и своими собственническими инстинктами контроль, и позволил своей омеге общаться с одноклассниками как раньше (до их разговора, где Люси чуть ли не со слезами на глазах умоляла юношу дать ей хоть немного свободы, блондинка сторонилась всех и вся, лишь бы никто не пострадал).       Вот только… Как раньше уже не было. Стоило по школе разойтись вести о том, кому именно стала принадлежать Люси Хартфилия, всякий иной проходящий теперь старался по возможности избегать девушку и если и разговаривали, то стояли не ближе, чем в метре от нее.       Но была и другая сторона их отношений, которая более менее походила на те самые, что были у всех нормальных пар. Наедине Нацу был совершенно другим. Его глаза теплели, искрились ласковой зеленью, а руки переставали удерживать хрупкое тельце так сильно. Они много разговаривали. О том, о сем, могли обсудить и все вселенские проблемы, и любимое блюдо. И когда они были наедине (когда нет риска, что хоть какой-нибудь ушлепок подойдет к Люси) душа Хартфилии едва-ли не искрилась от счастья — Нацу ей казался таким милым и открытым, будто она и вовсе не видела той его стороны, что выходила из темноты в тот момент, когда он был разозлен.       Наедине Нацу был хулиганистым парнишей, играющим за сборную школы в баскетбол, ворующий у Люси ее сладкое мороженное и оставляющий на золотистой макушке теплый поцелуй.       Такого Нацу Драгнила юная омега любила всем своим сердцем.       Но тот Нацу, что открылся перед ней в тот самый день, Хартфилия вспоминает с мурашками на коже, что больше напоминают волдыри — настолько сильно она его теперь боялась.       Тогда, пышущий яростью Драгнил ворвался в их тихую и уютную квартирку гневной бурей злости и безумия. Но всеми своими силами пытался эту самую бурю, что клокотала внутри него пульсирующей лавой, сдерживать, задав тогда опешившей Джувии лишь один вопрос:       — Где она?       Еще из комнаты Джу блондинка узнала этот голос, и уже тогда у той подогнулись колени. Потаенные инстинкты внутри кричали, вибрировали во всем теле, предупреждали: зря ты его разозлила.       Люси корила себя за то, что по ее вине в тот самый день Локсар могла пострадать. Потому что все началось с их ссоры. Три дня назад они здорово повздорили с Драгнилом (тот вновь подрался). Да еще и с кем! С лучшим другом Хартфилии — рыженьким парнем, что учился на первом курсе и ухлестывал за двоюродным братом блондинки — Локи. Нацу просто пришел не вовремя и застал то, что не нужно было ему видеть. Локи и Люси всегда были хорошими друзьями — они дружили с подростковых лет — и между ними очень давно были теплые отношения.       Нацу просто увидел, как нежные губы его омеги целуют щеку какого-то дрыща, что еще так довольно улыбался.       Тогда прохожие вызвали полицию, а Локи пришлось везти в травмпункт накладывать швы.       Тогда Люси осталась с другом, истерично выкрикнув прямо в лицо Драгнила:       «Видеть тебя не желаю!»       И уехала на скорой, выключив телефон.       И вот, тогда, Драгнил сжимал кулаки до хруста, смотря в побледневшее лицо Джувии с такой ненавистью и яростью, что у бедной омеги все обледенело внутри в один момент. Локсар знала очень хорошо тот случай, что произошёл, и уж точно не желала, чтобы руки этого отморозка дотянулись до ее подруги.       — Ее здесь нет, — тихо прошептала она, и тут же пискнула, когда клокочущий злобой альфа с рыком склонился над ее лицом, скалясь:       — Не надо вр-р-р-рать. — Еще более побелевшее лицо синеглазой девушки вжалось в хрупкие плечики, а нежное нутро буквально затрепетало от страха перед явной силой альфы. — Я чую, она здесь. — Его голос был настолько стальным и грубым, что Локсар лишь извинилась внутри себя за то, что не смогла уберечь подругу и, под скалящимся взглядом розоволосого, тяжело дыша и дрожа так, будто она стояла не посреди родной прихожей, а где-то в - 40 на окраине города, отошла в сторону, вжавшись в стену острыми лопатками.       Он еще пару секунд смерил поверженную синюю макушку яростным взглядом, с легкой брезгливостью внутри заметив белые рубцы на тонкой шее, знак принадлежности другому альфе. Это взбесило его еще больше, ведь кто-то другой мог сюда приходить.       Люси толком и не смогла запомнить то, что происходило тогда в их с Джувии квартире. Она лишь помнила Нацу. Как он ворвался в комнату и, увидев ее, на секунду застыл.       Подошел, сжал в стальной хватке хрупкое предплечье, сжал пальцами острый подбородок и притянул к себе:       — Доигралась? — звериный рык обжег задрожавшие губы, а зеленые глаза, те самые, что по отношению к ней так тепло загорались, сейчас были серыми, а черный узкий зрачок едва-ли не прорезал воздух между ними.       От первобытного страха юная омега даже не смогла сказать хоть слово. Весь воздух колючим комом застрял в горле.       Но Нацу, походу, и не нужны были в тот момент слова.       — Ну, ничего, скоро забудешь, какого это: вот так со мной играть.       Он выволок ее на улицу в домашней одежде: короткие шорты и легкая майка. Насильно впихнул на заднее сиденье машины, вновь рыкнул и захлопнул дверь, а перед глазами Хартфилии так и не пропал образ увиденный в прихожей; сжавшаяся в дрожащий комок подруга, что тихо всхлипывала, напуганная до мертвецки белой кожи.       Она не знала, куда он ее вез, и чего в тот момент хотел. Люси тогда была напугана не меньше, чем ее подруга, которую Драгнил, слава Богу, не тронул и пальцем. Девушка лишь поджала под себя ноги, увидев краем глаза, как же быстро они мчатся по улицам. Сердце сделало кувырок и разбилось о ребра, когда машина остановилась возле незнакомого ей дома.       А дальше… Дальше Люси помнит все через пелену слез и собственные крики. Кажется тогда, чтобы не потревожить мнительных соседей, Нацу сдавил рот девушки так сильно, что свело челюсти.       — Заткнись, Люси, заткнись. Или клянусь, что выдеру тебя прямо в лифте.       И это подействовало: Хартфилия пугливо примолкла после таких слов, лишь пуще прежнего задрожала в сильных руках, а горячие слезы рекой полились из карих глаз.       Все внутри дрожало. Нежное девичье нутро с каждой секундой будто сходило с ума: оно вибрировало, переворачивалось, а кровь холодела, разнося по жилам лютый страх перед тем, что ждало бедную девушку.       Он втолкнул ее в какую-то дверь, что открыл своим ключом; лишившись внезапно опоры, неуклюжее и напуганное до чертиков женское тело с громким и болезненным стуком упало на пол. А дальше у Хартфилии потемнело в глазах — мощная горячая ладонь перехватила тонкую шею, сжав гораздо сильнее, чем было ранее. Со спины на нее навалилось сильное, резонирующее горячей яростью тело, не давая подняться с колен или хотя бы обернуться.       — Ну что, вы с тем рыжим хмырем нормально повеселились эти три дня? — в его словах была настоящая едкость, яд и будто… боль?       Последние слова. Эти три дня они не виделись и Люси избегала любого общения с розоволосым, игнорируя вибрирующий телефон, который после выключился, стоило тому врезаться в стену, когда Нацу забирал ее из дома.       И эти три дня были безумием для Драгнила. И за это безумие девушка тогда и поплатилась.       Ее одежда летела рывками, больно натягивая нити, от чего кожа краснела.       — Не надо! Нет! Перестань!       Ее щекой вмяли в ворсистый ковер, от чего из горла вырвались настоящие рыдания.       Он разорвал всю одежду в негодные тряпки, скорее желая добраться до нежной кожи.       — Променяла меня, на этого рыжего ублюдка, да? — стальное рычание пламенем жгло уши, а его руки, что так грубо сдергивали с нее нижнее белье и вовсе заставили истерично забиться в мускулистых руках.       — Нет, Нацу! Нет, не надо, прошу тебя! Нацу!!!       — Оставила меня, бросила. — Яростным шипением раздавалось у самой шеи. — Ну, ничего, я проучу тебя за это. Век помнить будешь, что от меня невозможно так просто избавиться.       Он поставил ее на четвереньки, игнорируя истеричную дрожь юного тела, схватился за горло и отымел так, что в карих глазах уже с первого толчка все потемнело. Драгнил входил грубо, нещадно вдалбливаясь, наказывая за то, что та от него ушла так просто, даже не выслушав его извинения за тот случай. Просто бросила, как надоевшую шавку, что приелась своей верностью. От этих мыслей толчки стали куда яростнее, а омега завопила во весь голос, потому что он стал кусать: впивался прорезавшимися клыками в плечи, лопатки, изгиб шеи, с животным наслаждением вылизывая капли крови. Его ладони без всякой ласки жестоко сминали нежные груди, оставляли лиловые пятна на округлых бедрах, и сдавливали шею так, что вскоре губы омеги по уголкам принялись покрываться синевой.       Между ног все горело синим пламенем; коленки были стерты в мясо, а тело было похоже на сплошь синевато-алое месиво.       И только после того, как оргазм накрыл розовую голову, пришло осознание того, что парень сотворил.       Тогда, от нещадной боли, Люси сжалась на полу в маленький комок, с очередной порцией слез услышав, как дверь захлопнулась. Он оставил ее одну. И это заставило девушку закричать от отчаяния хриплым, надтреснутым голосом.       Хартфилия внезапно раскрыла бежевые веки, вдруг заметив, что на улице заметно стемнело, а в комнате, где она сидела, не было ни одного лучика света. Невольно кинув взгляд на собственные коленки, девушка хмыкнула; кожа на них уже не была такой красной, однако все еще оставалась слегка вспухшей и немного фиолетовой.       Она и представить не могла, что почувствовал Нацу в тот самый момент, когда она, беспокоясь за здоровье друга оставила его тогда на улице, сказав те самые слова. Сейчас она как никогда понимала, в чем была ее ошибка, из-за которой случились такие плачевные последствия.       Между истинными было одно единственное, самое важное и главное правило: принимать друг друга такими, какие они есть. Не бояться, понимать, оставаться рядом.       Несмотря на свое своеобразное поведение Нацу все это делал. Помогал, когда та оказывалась в беде (сердце до сих пор ёкает от воспоминаний, как поздно вечером, в проливной дождь он приехал за ней, чтобы забрать и отвести домой). Понимал во всем — кроме ее слов о том, что не нужно бить любого, кто к ней приблизиться и кидать пугающие угрозы — и поддерживал.       Он всегда был рядом с того самого момента, как они встретились впервые.       А Люси бегала, в душе все еще мучилась сомнениями, боялась. Разве истинные боятся? Разве истинные хоть когда-нибудь сомневаются в неправильности их пары? Нет. Они просто смиренно принимают и в душе остаются счастливыми от своего выбора.       И разве Люси это делала?       Омега горько усмехнулась, прижав к себе поближе голые ноги и отставив в сторону недопитую чашку с чаем. Люси не сумела сделать и половины того, что сделал для нее Нацу. И… даже его бесспорно ужасный поступок не смог перечеркнуть кое-что.       Люси полюбила, но не смогла принять.       И в этом ее ошибка.       Неожиданно раздался скрежет ключа в дверном замке. Девушка вздрогнула, а после увидела свет в коридоре; слух уловил шуршание одежды и стук обуви. Нацу пришел, хотя с самого утра блондинка его не видела.       Она вновь отвернулась к окну, решив, что будет молчать ровно до того момента, пока Драгнил окончательно не придет в собственную спальню.       Люси не смотрела, пыталась не обращать внимание на шорохи и шаги, и лишь опустила ресницы, когда свет в коридоре выключился, погружая комнату в окончательную серую темноту.       — Так и будешь молчать? — голос был как всегда чуть-чуть хриплым, бесспорно в нем чувствовались нотки усталости, но Хартфилия продолжала смотреть в окно, так и не проронив и слова. Женский слух уловил тихий вздох, а после шаги босых ног по ворсу ковра.       Теплые пальцы коснулись острого подбородка, и омега удивилась сама себе, ведь даже не вздрогнула от близости и жара смуглого тела.       — Взгляни на меня, Люси, — хрипло попросил Драгнил, и девушка, закусив губы, несмело послушалась. Она будто увидела его впервые; черты лица заостренные, даже в полутьме заметны мешки под глазами — явный след от недосыпа — и едва заметная, но все равно чуть отросшая щетина. И глаза; с того самого раза в них вновь вернулась та теплая зелень, сменив холод серой стали на раскаяние и ласку.       Она опустила веки, когда он, резко вздохнув через нос, подался вперед, легонько соприкасаясь лбом о ее. Пару минут они молчали, пока все такие же горячие руки альфы коснулись продрогших бледных девичьих ладоней. От знакомого тепла по всему телу пробежались зябкие мурашки, и Люси выдохнула покусанными губами.       — Прости меня, Люси, я ужасен.       — Я тоже была хороша. — На нежных розовых губах неожиданно для самой девушки появилась легкая полуулыбка.       — Но не ты же жестко обошлась со мной, — хмыкнул Драгнил, все также не отстраняясь от ее лица. — Не ты причинила мне боль, а я тебе.       — Но ведь… Тебе было больно, когда я… уехала с Локи, — на произнесенном имени тонкие губы розоволосого юноши брезгливо поджались, но теперь ему стойкости было не занимать и у того даже не сжались ладони в привычные кулаки.       — И в этом был виноват я, Люси, — горько усмехнулся Драгнил, выпустив хрупкие ладони девушки из своих, вместо этого упираясь своими руками по обеим сторонам от ее тела. Он и не ожидал, что омега так скоро вновь подпустит его к себе. В его мыслях блондинка все еще дрожала от его близости, но… она сидела смирно, тихо, даже не пыталась вырваться, когда он к ней прикоснулся.       Это его несомненно радовало.       — Я не знаю, хватит ли тебе сил простить меня, Люси, но я прошу тебя… — он обреченно вжался лбом в изгиб между шеей и плечом. — Я могу позволить тебе все; ты можешь общаться с кем захочешь — я, скрипя зубами, буду терпеть всех твоих «друзей» — можешь ходить куда пожелаешь, только предупредить не забудь, — в его голосе так и сквозило отчаяние и боль, от чего все в груди сжалось от этого, а пальцы дрогнули, желая обнять сильную мужскую спину, лишь бы не слышать этой боли в голосе.       — Я могу вытерпеть все Люси, дать то, что ты захочешь. Но я умру, если ты от меня уйдешь.       Сердце, что было разбито на сотни мелких частиц, медленно, по маленьким крупицам принялось собираться вновь в единое целое. Оно чуткой дрожью отозвалось на прикосновение, когда альфа с нуждой заскользил ладонями по тонкой женской спинке притягивая разомлевшее тело максимально близко к себе. Но в этот раз действуя настолько осторожно, чтобы не причинить боль любым своим движением.       Дышать было трудно. Дело даже не в том, что Нацу сжимал ее слишком сильно, наоборот — его касания были такими нежными и настолько приятными, что вновь и вновь гнали по спине мурашки.       Она не ожидала от него таких слов.       Все то время, что она была у него дома, Драгнил почти и не пытался заговорить с ней. Тогда, когда он оставил ее прямо в прихожей, он пришел спустя час или два, поднял ее на руки и отнес в ванну. Потом переодел и уложил спать, оставив на тумбочке теплое молоко с медом, сам же ушел спать в другую комнату. Только потом Люси поняла, что Нацу был у нее дома и забрал все ее вещи.       — Я попробую… — тихо выдохнула Хартфилия, и, наконец, обняла обеими руками широкие плечи, притягивая к себе горячее тело. Тонкие пальцы сами зарылись в густые малиновые пряди, в который раз про себя удивившись: они ей казались мягкими, а на деле были жесткими и очень густыми.       Возможно пройдет много времени, прежде чем Люси простит его. Но, она уже знала в глубине души, что сумеет его простить. И это произойдет настолько быстро, что она и сама не поймет, когда это наступит.       Они пробыли в таком положении довольно долго. Люси также сидела на подоконнике, а Нацу сжимал ее тонкий стан в своих руках, с упоением втягивая во всю мощь легких тот самый запах своей омеги, по которому его внутренний зверь успел немало истосковаться.       Она сумеет, она простит. Просто нужно немного времени, вот и все.       — Я могу кое-что сделать? — хрипло раздалось рядом с ее щекой, и карие глаза удивленно захлопали. Чего это он вдруг?       Получив кивок, парень отстранился.       А дальше бледные девичьи скулы окрасил безумно яркий розовый румянец, когда альфа опустился перед ней на колени, коснувшись чуть сухими губами острой коленки, заставляя по всему телу пройтись легкому разряду.       — Нацу?.. — удивленно и очень смущенно сорвалось с нежных губ.       — Тш-ш-ш… — зеленые глаза лукаво заблестели, а горячие губы стали безумно аккуратно оставлять поцелуи на тонких женских ножках, мягко водя языком по поврежденным коленкам.       У Люси замерло сердце, когда одна ее нога оказалась на сильном мужском плече, а немного шероховатые юношеские губы принялись оставлять жаркие поцелуи по внутренней стороне бедер, поднимаясь все выше.       — Что ты?..       Когда розовая макушка стала подниматься все выше, обжигая молочную кожу своим дыханием и легко щекоча отросшей щетиной бедра, у омеги нечто сжалось внутри в сладких судорогах. О чем он думает? Что собрался делать? Неужели?..       — Ах!.. Н-Нацу, что ты… т-творишь?..       Его голова спряталась за вязанной тканью ее домашнего платья, а девушка почувствовала горячий язык в самом чувствительным месте. О Боже! Он ласкал ее прямо через ткань нижнего белья, шершавыми пальцами поглаживая молочные бедра, что от внутренних стрел наслаждения пытались сдвинуться вместе. Нацу двигал языком так вожделенно, так неистово и ненасытно, что девичий рот немо приоткрылся в сладостном крике, а вскоре ее тело и вовсе задрожало, руки подогнулись и спина вжалась в прохладное стекло.       Она стонала тихо и робко, жалостливо и нежно, лаская слух. Вскоре тело содрогнулось в приступе удовольствия, а из груди наконец вырвался полноценный стон. Нежное тело в его руках задрожало, а после устало обмякло, тяжело дыша.       Он выбрался из-под теплой ткани, похотливо облизываясь, натыкаясь на пунцовое лицо и ошалелый взгляд потеплевших, горящих смущением карих глаз.       Возможно, в нем все еще сидит дикий зверь, но, кажется, она все же сумеет приучить его к нежности.       Хотя… Она пообещает себе, что сможет принять и ту его сторону, что заставляет ее задыхаться в агонии страсти, что оставляет на коже укусы, что все также слишком сильно сжимает ее в своих руках.       Таков был Нацу. Таков ее альфа. И она, единственное, что может сделать для себя и своего счастья, так это принять его.       И, знаете, она ничуть об этом не пожалеет.