Rude Boy's

***

Ваня слышит резкий звук и не сразу осознает, что произошло. Драка длится всего ничего, но вот они уже что-то разгромили. Он не понимает: звенит у него в ушах или это всё же стекло, но когда одна из девочек-лаборанток начинает орать как резаная, обозначая этим масштаб пиздеца происшествия, до него всё доходит. Мальчик очень хочет ретироваться, но почти сразу замечает гаденькую ухмылочку Славы и чьи-то шаги — неприятное холодное цоканье тоненьких каблучков по полу, которое Ваня так ненавидит. Слава же почти сразу опускает руки и строит максимально жалостливое лицо, а Евстигнеев лишь делает глубокий вдох, затем резкий выдох и в последний раз с размаху бьет соперника по лицу. Глухой звук удара, последующий тихий стон и визгливое «Да что тут происходит?!» сливаются в единое целое. Евстигнеев понимает, что урок сорван, что прямо сейчас его потащат на ковёр, что дома ему вставят пиздов по самое не хочу, но скулящий Слава сглаживает всё это. Минус мудак — плюс к карме. Марина Леонидовна причитает и гонит всех из класса, ведь многие реагенты разбились. Карелина отправляют в травмпункт, а Ваню тащат в ставший ему родным триста четвертый кабинет. К директору. И вот он стоит с виновато опущенной головой, хоть и не чувствует вины вовсе. Он и не виноват, в общем-то, хотя директор вещает сейчас обратное, пытаясь донести простую, на его взгляд, истину: так поступать нельзя. Даже в старшем классе. Даже Евстигнееву, а тем более — Евстигнееву, который и без того вечно нарушает чёртовы, общие для всех, правила пребывания в учебном заведении. Ваня переминается с ноги на ногу, для вида кивает и пытается незаметно опустить рукав чёрной толстовки с нарисованными на ней яркими тиграми, по инерции закатанный перед дракой, чтобы скрыть от чужих цепких глаз свежую татуировку, ещё не зажившую окончательно, а оттого неприятно и навязчиво чешущуюся. Хорошо что Слава его не зацепил. Но директор замечает, дёргается вперёд и, перехватывая парня за запястье, рассматривает надпись с недовольством и явной усталостью от выходок подопечного. Отпускает, молча отходит к столу и начинает рыться в бумагах, а Ване вдруг становится тревожно от этого молчания, не сулящего ничего хорошего. Он как всегда отводит взгляд, рассматривает стены, шкафы, дипломы, будто он правда заинтересован и видит всё это впервые. Марина Леонидовна возвращается совсем скоро. Её металлически-мерзкий голос отдается от стен кабинета и заставляет Ваню морщиться. Перечисление самых ужасных качеств парня заканчивается довольно скоро: видимо, у женщины кончился словарный запас, и она удалилась в свой кабинет, чтобы привести остатки реагентов в порядок, всё так же неприятно цокая каблучками. — Знаете, я просто могу пойти и извиниться перед Славой, — говорит Ваня, пытаясь решить проблему малой кровью, решив, что директор ищет его личное дело, чтобы извлечь оттуда контакты его родителей. — Ну, или помочь с уборкой. Ссориться с родителями категорически не хочется. Ваня трёт шею, цепляя длинными пальцами отросшие на затылке волосы, следит за действиями молчаливого директора и тяжело вздыхает. Потом ещё раз. И ещё. — Прекрати, Иван, — одёргивает, наконец, мужчина, отрываясь от бумаг. Смотрит тяжело, но Ваню таким не возьмёшь, он вздыхает ещё раз, смотрит в ответ, стараясь выглядеть раскаявшимся. Не выходит, потому что директор только поджимает губы и качает головой. — Я, конечно, понимаю, что ты так больше не будешь и всё такое прочее, но оставить это просто так не могу. Если боишься, что я свяжусь с твоими родителями, — директор смотрит недовольно и недоверчиво, откровенно не считая, что Евстигнеева действительно пугает вероятность того, что его стариков вызовут на ковёр, — то ты ошибаешься. Остаток семестра будешь работать на волонтёрских началах. Покажешь, что умеешь быть ответственным и дисциплинированным. Ваня слушает без особого интереса, пока не понимая, к чему ведёт собеседник, но уже зная, что вляпался. Тратить личное время чертовски не хочется, но спорить Ваня не решается, опасаясь, что найдётся вариант наказания похуже. Директор что-то пишет на листке, поднимается из-за стола и передаёт написанное парню. — Назначу тебя сопровождающим для человека с ограниченными возможностями. Будешь помогать слепой персоне. Там имя, адрес и время, к которому надо явиться завтра, чтобы познакомиться и обсудить, какая помощь от тебя непосредственно требуется. Наверное, это будет не так уж и плохо, убеждает себя парень, покинув кабинет директора и разобрав, наконец, убористый почерк. Сапёрная улица вовсе не далеко, а немного посидеть со стариком, пожалуй, особого труда не составит. — Мирон, — произносит он себе под нос и кривится, представляя дряхлого, пахнущего, почему-то, гниловатыми овощами, дедка, вечно говорящего громко от того, что уже и слуха нет, не только зрения. — Мне должны доплатить за это. Трачу лучшие годы, — Ваня ворчит себе под нос, сминая листок, запихивая в карман джинс, а после накидывая на голову мягкий капюшон. На улице сыро, небо затянуто тучами, от чего настроение становится совсем сумрачным. Настолько, что парень, завидев вдалеке фигурку друга, ускоряет шаг, выбирая другой маршрут, не желая сейчас обсуждать постигшее его наказание. Он шагает, опустив голову, но не глядя под ноги, потому пару раз случайно вступает кедами в глубокие лужи и раздраженно ворчит, стряхивая мгновенно промокшие ноги. Шмыгает носом и откровенно жалеет себя. Остаётся надеяться, что дедок окажется не слишком вредным и удастся договориться с ним так, чтобы Ваня приходил всего-то пару раз на неделе, а не ежедневно. Ну, продукты там занести и, может, приготовить бы что-нибудь, но не больше.

***

Ваня опаздывает. Договорное время вдруг оказывается неудачно ранним, поэтому парень пропускает нужную электричку, слишком много времени потратив на то, чтобы вообще поднять себя с кровати, собраться, позавтракать и посокрушаться о том, что вынужден тратить хороший день на какого-то старого пердуна. Евстигнеев жалеет себя непозволительно долго, а оттого сейчас вынужден бежать, надеясь, что подопечный не окажется говнюком и не станет сдавать его за каждую оплошность директору. Ваня нужный подъезд находит быстро, залетает туда вместе с какой-то раздражительной бабкой, которая ворчливо отчитывает его за поспешность, за невнимательность, за невоспитанность, за что-то ещё, но он не слушает и, кинув поспешное «извините», взбегает по лестнице наверх, пренебрегая лифтом, потому что, во-первых, подняться надо всего-то на второй этаж, а, во-вторых, замкнутые пространства не внушают парню доверия. У железной, выглядящий внушительно, двери Ваня тормозит, пытаясь отдышаться, снимает капюшон, пытается пригладить волосы, чтобы произвести хорошее впечатление, только через пару мгновений вспоминая, что его подопечный слеп. «Это будет самым бесполезным днём в моей жизни!» — напоминает себе мысленно, заранее чувствуя невыносимую усталость. Нажимает на кнопку дверного звонка, вслушиваясь в пронзительную трель, морщась недовольно. В квартире раздаются торопливые, против ожидаемых шаркающих и тяжёлых, шаги, и Ваня, прислушивающийся к этому, удивлённо отступает назад, окидывая взглядом возникшего в проходе мужчину. Довольно молодого, надо признать, не того дряхлого старика, воняющего гнилыми овощами, как рисовало парню воображение. Мужчина кашляет, выглядит немного напряжённо, и Евстигнеев, вспоминая, что его не видят, торопливо начинает тараторить: — Здравствуйте! Меня к Вам от школы прислали. Я — Иван. Ваня можно. Простите, я опоздал, там транспорт. Пробки, — к концу тушуется вдруг, не зная, как себя вести, подавать ли руку, продолжать ли говорить. Он даже не знает, куда смотреть (не в глаза же), а от того скользит взглядом по домашней одежде Мирона, состоящей из спортивных штанов и серой толстовки с застиранным принтом, смотрит в тёмный коридор квартиры над бритой черепушкой подопечного, на его босые стопы, на крупные татуированные кисти, одна из которых вдруг оказывается протянутой ему, кажется, для рукопожатия, и Ваня неуверенно тянет свою. — Проходи, рад знакомству. Я — Мирон Янович. Но можно и просто Мирон, — мужчина, наконец, осторожно отступает назад, пропуская школьника в своё жилище. Ваня заходит, закрывает за собой дверь, задвигая щеколду, замирает, не зная, что делать дальше, чувствуя неуместные смущение и неуверенность. Но Мирон спасает, он снова подаёт голос, командует разуваться, говорит, куда повесить куртку и, предложив чай, удаляется туда, где, предположительно, спрятана кухня. Парень раздевается торопливо и, подумав, тихо пускается исследовать новую территорию. Квартира, надо признать, оказывается чистой, хоть Ваня и успел придумать себе, что слепой человек обязательно должен жить в хламе, не видя, а оттого и не наводя вокруг себя чистоту. Нет, квартира оказывается чистой, просторной и какой-то, будто необжитой, что ли. Типичная однокомнатная хрущевка в кирпичной пятиэтажке. Бежевые стены, никаких фото или статуэток на полках, никаких картин, постеров или чего-то вроде. Зато есть книги. Много книг, и Ваня сдерживается от того, чтобы с недоумением и насмешкой фыркнуть на это зрелище, вдруг представив себе обделенного зрением хозяина квартиры, пытающимся читать. Парень рассматривает небольшой, разложенный у стены диван, накрытый клетчатым пледом, чуть смятым, будто представившийся Мироном только поднялся оттуда, торопясь открыть дверь гостю. В углу, со стороны окна, ведущего на пустующий балкон, расположилось такое же, как и обои, блёклое кресло, а перед ним — пыльный журнальный столик с липким кругом от донышка чашки. Пыли вообще везде много, несмотря на явно поддерживаемый порядок. Ещё в комнате есть довольно мягкий ковёр, на который Ваня от чего-то не решается наступить, чуть неловко переступая с ноги на ногу, оставаясь на тёплом деревянном паркете; чугунные батареи и платяной шкаф — такой, какой, кажется, был ещё у маминой мамы. Евстигнеев точно знает, что, если откроет, внутри найдёт зеркало, прикреплённое прямо на дверцу, а ещё — узкие полки и длинную палку, предназначенную для крепления вешалок. Парень возвращается назад в коридор, выходя из главной комнаты. Заглядывая с любопытством в туалет, отмечает, что санузел у Мирона совмещённый. С лёгкой неприязнью обращает внимание на зубную щётку, лежащую на раковине справа. «Неужели так сложно убрать в шкафчик?», — мелькает в голове и тут же вымещается удивлением от вида кухни. Мама Вани назвала бы это место каморкой. Крошечное помещение, в котором есть только низкая раковина, пара шкафчиков, странного вида плита, без даже намёка на конфорки, небольшой, ещё, кажется, советский холодильник и деревянный стол, накрытый свежей скатертью, под который плотно задвинуты два деревянных стула. Ваня даже тихо тянется, чтобы заглянуть в серванты. Находит всего-то три тарелки, пару чашек, педантично повернутых ручками в сторону смотрящего, несколько вилок, ложек и ножей, так же лежащих чётко рукоятка к рукоятке. В третьем шкафчике он внезапно находит замаскированную там посудомоечную машину и чуть приободряется этим, понимая, что, помогая мужчине, хоть посуду мыть своими руками не придется. Окна в квартире пластиковые, а потому духота стоит жуткая, а хозяин ещё и кутается в огромную толстовку, от чего Ване, непривыкшему к таким температурам, вдруг становится дурно. — Всё изучил? — насмешливо интересуется вдруг хозяин квартиры, и Ване становится стыдно от того, что он придумал себе, что, раз человек обделён зрением, значит, несомненно не заметит его шастаний по комнатам. — Простите, — бурчит себе под нос, замирая на месте, но Мирон вдруг легкомысленно отмахивается, будто муху отгоняет, усмехается легко. — Садись, Вань, я не сержусь. Любопытство — не порок, тем более так даже лучше, не придётся мне проводить тебе экскурсию по своим обширным владениям, — он снова усмехается как-то коротко, и Евстигнеев понимает, что Мирон тоже смущён, хоть и пытается это скрыть. Становится легче. Ваня усаживается на стул, отодвигая его от стола, стараясь не царапать ножками паркет и только после этого внимательно всматривается в то, чем занят мужчина. Тот уже вскипятил чайник и сейчас неторопливо и плавно заливает воду в заварник, в котором разворачиваются крупные зеленые листочки чая. — Тебе с сахаром? Вопрос настолько обычный, но Ваня как-то мнётся, не отвечает долго, просто потому что всё кажется таким сюрреалистичным. Движения у мужчины выглядят довольно плавными, лишь иногда сбиваются, выдавая отсутствие зрения. Поражает, если честно. Поэтому Ваня медлит, но, когда понимает, что со стороны, скорее всего, выглядит очень и очень глупо — отвечает. — Мне? А, да, с сахаром, две ложки, пожалуйста. Ваня снова замолкает, пальцами теребит какую-то ниточку, вылезшую из рукава толстовки и специально не отрывает её. Кажется, что именно она сейчас спасёт от всех нервяков, от этого дурацкого всепоглощающего волнения, от мыслей, да от всего вообще, но она не спасает. Ване приходится выкручиваться, как всегда, самому. В голове пустота, Ваня забывает абсолютно все дежурные вопросы и лишь пару раз порывается что-то сказать, беззвучно открывает рот и тут же его закрывает, боясь сморозить глупость. На этот раз Ваню спасает чашка с чаем, которую Мирон ставит перед ним на стол. — Спасибо, — произносит Евстигнеев, обхватывая чашку обеими руками и грея пальцы. Парень делает глоток и наконец решается нарушить эту неловкую тишину. — Вообще я должен за Вами ухаживать, а не наоборот, — Ваня краснеет и тут же делает еще один глоток, обжигая язык. Главное заткнуться вовремя. Мирон улыбается. Он, несомненно, слегка напряжен. Это выдают и пальцы, крепче нужного сжимающие стеклянные бока чашки, и склоненная голова, будто мужчина не знает, куда себя деть от вторжения невольного гостя и помощника. — Думаю, что ты можешь, ну, не знаю. Помочь мне помыть окна? Как ты понимаешь, — он вдруг усмехается и поправляет себя, — как ты, надеюсь, понимаешь, я вполне самостоятелен, и мне не нужен помощник. У меня за плечами прожитая зрячая жизнь, и уже почти семь лет такой, — Фёдоров рукой взмахивает, обводя пространство вокруг, будто, оглядевшись, Ваня сможет узреть все эти семь лет, а может даже больше. Ваня отпивает чай и торопливо кивает, забываясь. Осознаёт это и, выдавливая из себя смешок, спешно поясняет своё действие Мирону, вопросительно приподнявшему бровь. — Я согласился, но кивнул, забыв, что Вы, ну, не видите моих жестов, — он щеку изнутри закусывает, надеясь, что не задел мужчину, не желая выглядеть нелепым, глупым или даже грубым. — Привыкнешь, Ваня. Тебя не задевает, что я к тебе просто по имени? Может лучше полным? — звучит насмешливо, но не грубо, Мирон будто прощупывает почву, подбирая нужную манеру поведения в разговоре с собеседником. Говорит Мирон специально не очень быстро, чтобы не выдать неприятное волнение, засевшее внутри него. — Ну, так что? — спрашивает мужчина, стараясь не делать слишком длинные паузы. — Зайдешь, скажем, в субботу, чтобы помочь мне? Ты не думай, не придётся тратить всё свободное время на слепого чужого мужика, — Мирон поправляет плед, накинутый на плечи, но не выглядит от этого смешно или нелепо, наоборот, с прямой спиной и спокойным голосом он сейчас напоминает сказочного всезнающего ворона, будто читает Евстигнеева со всем его нежеланием тратить свободное время и возмущениями относительно внезапной отработки грехов. — Я приду завтра, — неожиданно для себя перебивает парень и, смутившись, частит, — если Вы не заняты, конечно. Я, наверное, зашёл бы. А Вы расскажете мне что-нибудь про свои семь лет, если можно. Да и в субботу я не могу, у меня там матч футбольный, — врёт, конечно, просто от чего-то не хочет, чтобы мужчина думал, что он сбежать норовит, что просто боится ответственности и считает всё это тратой времени. — Вы же не против? Фёдоров улыбается, придвигает к гостю печенье и, кажется, наконец окончательно расслабляется, откидываясь на спинку своего стула, отпивая пару больших глотков успевшего остыть чая. Видимо, и правда просто не захотел навязываться, а Ваня отчего-то рад, что дело не в нём вовсе, не в том, что его присутствие хозяину квартиры неприятно. Домой Евстигнеев всё равно приходит лишь к семи часам вечера, впервые не спешит, идёт медленно, осматривая недавно выпавший снег и думая о чем-то своем. Он даже останавливается погладить какого-то дворового кота, сидящего у двери в родную парадную. Кот трется мордочкой о тёплую ладонь, ластится к ногам и громко мурчит, показывая насколько ему приятно человеческое внимание. В квартире тепло, а мама почти сразу зовет ужинать, и Ваня на время отвлекается от своих мыслей, уделяя время семье и дому, ведь так не хочется расстраивать родителей.