Rude Boy's

***

Ваня просыпается раньше будильника, рукой нашаривая телефон на соседней подушке, он лениво потягивается, прогибается до хруста в спине, шумно выдыхает и всё же снимает мобильник с блокировки. Яркий экран ослепляет, и Евстигнеев морщится, жмурится, защищая глаза, которые больше после такого жуткого предательства открывать не хочется. Он фыркает, но все же заставляет себя снова посмотреть на экран телефона и наконец парой ловких движений убавить яркость. Часы на дисплее показывают около половины девятого. Ваня никогда не просыпался так рано в выходной день, а если и просыпался, то по неебически важным делам, которые как минимум ненавидел. Вместо привычного раздражения от раннего подъема, сейчас парень испытывает явное и иррациональное предвкушение. Ваня садится на кровати, мягко трёт слегка затекшую левую руку и блокирует телефон, откладывая его обратно на подушку. Вылезать из-под тёплого, ставшего родным одеяла совсем не хочется, но Евстигнеев всё же опускает ноги на прохладный мягкий ковер и наконец встаёт. Заправляет постель, перекладывая технику на стол, сразу натягивает джинсы, чтобы было ясно, что он спешит и не хочет тратить своё время на объяснения. Запихивает в себя бутерброд, подогретый в микроволновой печи, буквально бегает по квартире с чашкой крепкого чая в поиске свежей футболки, которая выглядела бы достаточно презентабельно, забыв, что Мирону не слишком-то важен его внешний вид. Спотыкается о край ковра и, чуть не выплеснув на себя горячую жидкость, раздраженно ругается и спешит в комнату, слыша вибрацию от входящего вызова. Ставит чашку, заменяя её трубкой, и поглядывает на наручные часы, чтобы убедиться, что время ещё есть. На дисплее ожидаемо высвечивается звонок от Жени — милой и хрупкой девушки, которая в принципе была и оставалась самой адекватной представительницей женского пола в их классе. Ожидаемо, потому что ей вечно неймется в выходные: музеи, кино, фестивали и городские праздники — всё это не проходит мимо и везде Муродшоева тащит Ваню за собой, выдёргивая из-за компа, отрывая от законного отдыха. Не сказать, что Евстигнеев сильно сопротивляется, наоборот, это как минимум льстит, да и время они классно проводят, тусуясь часто с ребятами постарше, но сейчас, поднимая трубку, Ваня правда не знает что ответить. Он даже ловит себя на мысли, что стоило бы согласиться, чтобы не идти к Мирону. С чего это вдруг Ване интереснее стало сидеть со слепым мужиком, чем проводить время в хорошей и явно более близкой компании? Но Евстигнеев себя одёргивает, напоминая, что сам напросился сегодня, что человек его ждёт, хотя мог бы заняться какими-нибудь своими делами, которыми обычно занимаются слепые. — Привет, Женечка, я занят сегодня. У меня очень серьёзные планы, — сообщает с полной уверенностью, прерывая девушку на полуслове. Он неловко прижимает телефон плечом, тянется за носками, лежащими на стуле еще со вчерашнего вечера, и садится на кровать, стараясь не терять нить разговора, который больше похож на тираду девушки, недоверчиво относящейся к Ваниным «серьёзным планам на этот день». Выпрямляется, кивает, хоть собеседница и не может его видеть, а потом утомленно просит, — Не ори, пожалуйста. Я действительно занят. Меня директриса впрягла, я теперь почти волонтёр. На это он получает разочарованный вздох и довольно спокойное «ясно». Женя, как и полагается хорошей подруге, желает удачи и говорит, что ей было бы интересно послушать, чем Ваня там занимается, но уже в школе, когда увидятся. А Ваня так же вежливо прощается, стараясь быстрее завершить разговор, кладет трубку, а после наконец справляется с носками, которые пытался натянуть всё это время. Чай парень допивает будучи уже в футболке, телефон же запихивает в карман джинс, а после натягивает на себя еще и толстовку. Холодно всё же. Ваня забирает все нужное из школьной сумки, по карманам распихивает и только после этого спешит умываться. Странная привычка делать это в последний момент. Мятная паста немного щиплет рот, но Ваня это, как всегда, старательно игнорирует. Сплевывает, умывается прохладной водой, а затем промакивает лицо полотенцем. Спешит в коридор: накинуть куртку и натянуть свои любимые, но потрёпанные жизнью кеды. С родителями Ваня не прощается, ведь они всё еще в комнате, а лезть к ним и объяснять то, куда направляется, не очень хочется, поэтому дверь закрывает самостоятельно, сбегает вниз по лестнице и отправляется в сторону станции, надеясь успеть на ближайшую электричку. Евстигнеев вдыхает прохладный воздух, ловко перепрыгивает и оббегает уж слишком большие лужи, глубоко вдыхая морозный воздух, который намекает на то, что вот-вот начнётся зима. Этот морозный воздух щиплет обветренные губы, постоянно облизываемые Ваней, и заставляет глаза слезиться. Парень дышит тяжело, но темпа не сбавляет: отдышаться в электричке успеет, — а пока, нужно добраться до станции вовремя. И Ване везёт. Поезд подъезжает, как только он заходит на старую платформу, держа в руке небольшой билет. Двери открываются одновременно, некоторые неприятно скрипят, из поезда выходит довольно мало людей, которые, так же как и новоявленный волонтёр, спешат по своим делам. Вагоны полупустые: выходной же, — и парень, зайдя в электричку, устраивается у окна, наблюдая не самый захватывающую, но родную панораму за окном. Поезд трогается, а с ним движется и полотно города, сменяющееся гаражами, разрисованными заборами, перелесками и заводами. Ваня любит такой Питер, слегка заброшенный, андеграундный, с яркими граффити, спальными районами и одинокими, брошенными на путях товарными вагонами.

***

Старшеклассник оказывается у квартиры Мирона уж слишком заранее. Настолько, что ему даже неловко становится. Понял он, что раньше приедет, ещё в электричке, от станции старался идти медленнее, петлял и обходил всё дворами, надеясь хоть немного заплутать, но не вышло, то ли ноги у Вани слишком длинные, то ли желание послушать о жизни своего подопечного. И вот теперь он стоит около квартиры Фёдорова на двадцать минут раньше положенного времени. Ладошки предательски потеют, и Евстигнеев их вытирает о джинсы. Парень на звонок смотрит, затем переводит взгляд на лестницу, по которой только что поднимался, и тяжело вздыхает, слыша тихое эхо парадной. В голове мелькает мысль о том, чтобы прогуляться, немного скоротать время и прийти не за двадцать минут, а хотя бы за пять, но Ваня её сразу же отметает. На улице холодно, не май месяц. Его это вообще в принципе не останавливает, Ване просто не хочется признаваться, что лишние двадцать минут в квартире нового знакомого его точно порадуют, поэтому сейчас приходится искать варианты как провести это время и тут же их отметать, придумывая еще более нелепые отговорки. Вариант с простым посидеть на лестнице он отмёл потому что джинсы чистые, только из стирки. Самая, блять, тупая отмаза. Особенно для Вани Евстигнеева. Парень смелости набирается долго. Обдумывает все варианты отмазок, чуть ли не мечась под дверью, ощущая странную приятную тревогу, сводящую грудную клетку. Любопытство. Евстигнеев признаёт это любопытством, к которому несомненно склонен, потому что иных причин для подобного не видит, а рассуждать о том, откуда у него столь явный интерес к делам и жизни Мирона Яновича думать уже как-то не хочется. Парень в очередной раз смотрит на часы, проверяя время, удивленно отмечает, что сейчас выходит, что он пришёл почти в срок — всего-то на десять минут раньше, а значит, можно всё же заставить себя позвонить в звонок. И Ваня звонит, а потом ещё кулаком стучит по самой двери для пущей уверенности. Ну, а что? Вдруг чёртов звонок не работает. Батареек там нет или что-то такое. Ждать приходится отчего-то долго. Почти минуту, но за это время Ваня изводится сильнее, чем за все тринадцать минут собственных сомнений. Наконец слышит шаги и торопливо пытается собраться, чтобы выглядеть презентабельно и серьезно — так, словно не торчал на лестнице, накручивая себя, почём зря. Смотрит на возникшего в проёме дверей Фёдорова, который выглядит сонным. Ощущение такое, что мужчина проснулся всего несколько минут назад, но ведёт себя немного странно, даже не ёжится от холода парадной. Ваня улыбается широко, шагая навстречу, и сразу начинает тараторить: — Мирон Янович, простите, что я пришёл раньше, чем договорились. Но немного совсем, всё окей, да? Вы мне обещали рассказать про прошлое, ну, своё. Расскажете? А то я даже отказался от встречи с подругой по такому случаю, — он говорит так, будто сам с собой, а Мирон улыбается насмешливо, отступает в сторону, пропуская парня в квартиру, отходит в сторону, дожидаясь, пока Евстигнеев снимет обувь и верхнюю одежду, и явно слушает ахинею, которая из Евстигнеева так и льётся. Ладонью рот прикрывает, зевает, будто подтверждая то, что проснулся недавно, а после усмехается по-доброму. — Ничего рассказывать я не обещал, зато ты обещал помочь мне с уборкой. И не вынуждай меня чувствовать себя виноватым, сообщая, что променял приятную компанию на бывшего уличного музыканта, — смеется, машет рукой, слыша, что Ваня скинул кроссы и повесил куртку в шкаф, случайно хлопнув дверцей. — Уличным музыкантом? Расскажете? — загорается окончательно, хоть и чувствует себя слегка виноватым за вторжение в чужой дом, где его, похоже, не ждали, но послушно шагает следом, игнорируя старательно слова об уборке, надеясь, что за разговорами хозяин квартиры об этом благополучно забудет. Мирон не отвечает, зато провожает до ванной комнаты и открывает дверь с громким: «Та-дам!» — представляя Ваниному вниманию выложенные на стиральной машинке средства для мытья окон, старые газеты и тряпки. Евстигнеев вздыхает заранее утомленно, но Фёдоров ободряюще его по плечу треплет коротко, поддерживающее. — Там тряпка, которая больше на полотенце похожа, чем на обрывки простыни. Видишь? Возьми, намочи и пошли, поможешь мне избавиться от пыли на книжном шкафу. И ещё в паре мест, — Мирон указание даёт, а Ваня ощущает себя странно от того, что так торопился, хотел пообщаться, узнать больше, но, похоже, оказался вовсе не желанным гостем, раз Фёдоров даже не потрудился встать пораньше, а значит и не рад особо. Хотя, оно и ясно, никому не понравилось бы, если бы в его жизнь так нагло лезли, возможно, срывая какие-то планы или же просто мешая уединению. Парень, погружаясь в свои мысли, тряпку поднимает, отмечает, что она чуть влажная, но мочит заново, выжимая хорошенько. Стоит сделать дела и уйти, чтобы не мешать, доставляя хозяину квартиры неудобства. Евстигнеев послушно за Мироном следует до гостиной, которая мужчиной используется и как спальня, передвигает стул, спрятанный между шкафом с одеждой и стеной, так, чтобы можно было дотянуться до верха, проходясь там тряпкой, и вдруг замечает, что слой пыли, который еще вчера покрывал полки и любые горизонтальные поверхности, отсутствует. Совершенно чистые ряды книг, вымытый журнальный столик, с которого исчезло казавшееся липким пятно, белые, будто вылизанные подоконники, даже диван в этот раз был собран и аккуратно накрыт пледом, будто хозяин квартиры правда пытался навести уют. Неужели притворяется сонным, пытаясь скрыть, что ждал прихода Вани? Тогда это объясняет и разложенные заранее средства для мытья стёкол, и чуть влажную тряпку, которой просто стирали пыль до этого, видимо оставив остальную работу специально для парня, чтобы тому жизнь мёдом не казалась. После таких выводов вдруг становится легче. Будто второе дыхание открывается, и Евстигнеев улыбается довольно и легко, шумно придвигает стул ещё немного ближе к шкафу, игнорируя ворчание Мирона о том, что мог бы и поаккуратнее. Взлетает наверх, ощущая, что чужая рука легко касается бедра, будто придерживая, чтобы не навернулся, и, приободрённый, старательно принимается за уборку. С пылью справляется на ура. Ходит мыть тряпку после каждой горизонтальной поверхности, чтобы не разводить грязь, а Мирон, видимо, слушает его передвижения по комнате, старательно командует процессом, спокойно устроившись на собственном мягком диване. Они перебрасываются довольно короткими и лаконичными фразами, но Ване сейчас даже это кажется чем-то правда веселым и очень комфортным. В голосе мужчины совсем нет холодного неприятного раздражения, которое иногда проскальзывает у мамы Вани, если тот ленится или косячит во время уборки. — Я стёр со шкафа! — Переставь стул и протри на комоде. — Я с этим закончил. — В коридоре тоже есть шкаф, и у него тоже есть верхняя крышка. — Сделал. — Ну, не знаю, посмотри, может пыль есть где-то ещё? Может я просто не увидел, — и Фёдоров, кажется, впервые за день смеётся, а Евстигнеев смущенно ищет, что бы ещё протереть, не уверенный, что тоже может над этим смеяться. В итоге протирает и без того чистый журнальный столик, вымывая до противного скрипа стекла, злорадно улыбаясь, замечая, как недовольно морщится Фёдоров на его манипуляции. Тот прикрывает глаза, а потом и вовсе жмурит их, сводит брови, поджимает губы и будто максимально пытается отстраниться от раздражителя, прежде чем подняться на ноги, шагая безошибочно в сторону Вани, буквально отбирая у него из рук тряпку. — Издеваешься над старым и больным человеком? — вопрошает с наигранной трагичностью в голосе и даже пытается выдержать паузу, но всё же усмехается, отмахивается свободной рукой от похрюкивающего от смеха парня, который вдруг позволяет себе здесь расслабиться до откровенного ребячества. — Пошли окна мыть, Ваня, работа не ждёт. — Вы обещали рассказать про то, как были уличным музыкантом! — Евстигнеев восклицает возмущенно, шагает следом, стараясь не отставать от довольно быстро перемещающегося по квартире Мирона. — Давайте, я же стёр пыль! Хоть одну историю, что Вам стоит? Мирон до ванной доходит, собирает обрывки ткани, бутылки с химией, газеты, какие-то обрезки губок и, сгрузив всё это Ване, в которого чуть не вписывается на выходе из комнаты, со вздохом, полным терпения и принятия, всё же сдаётся. — Я ничего не обещал. Это раз, но ты и правда стёр пыль, так что я расскажу. Но рассказываю только по той причине, что сам хочу поделиться, это два, — Мирон воздуха побольше в грудь набирает, проходя в кухню, кивая в сторону подоконника, чтобы Ваня сгрузил свою ношу, выглядит так, будто сейчас расскажет что-то чертовски захватывающее. — Пару раз лабал на гитаре в переходе с друзьями. Ещё в школьные годы. «Батарейку» там, «В каморке, что за актовым залом». А потом от мусоров бегали. Прости, Вань, от полиции, конечно же, — он улыбается ехидно, даёт осмыслить то, насколько незначимой и короткой оказалась история и строго командует, — а теперь — тряпку в зубы, очиститель в руки, и моем окна. Надеюсь, ты умеешь это делать, — и первым приступает к тому, что, распахнув оконную раму, обильно обрызгивает стекло вонючей химозой, начиная методично натирать обрывком ткани. Ваня вздыхает, недовольно дуется даже, но к мытью окон всё же приступает, возит быстро грязнящейся тряпкой по стеклу, следя за действиями Мирона, который уже пару раз сменил свои кусочки материи, дойдя до нижней плоскости рамы. Снова обрызгивает стекло, берется за газету, нещадно сминает в руках пару страниц «Вестника», начиная тереть уже им, и на удивление быстро и качественно очищает стекольную поверхность. Евстигнеев торопливо рукой двигает, понимая, что откровенно халтурит, но теперь они хотя бы делают дело вместе, а не он один, потому что это казалось какой-то несправедливостью, хоть и, к слову, ею не являлось — Евстигнеев тут именно для того, чтобы помогать Мирону с его бытовыми сложностями. Окна у мужчины в квартире удобные: рама открывается внутрь, и не нужно бояться за свою жизнь, пока моешь стекло, высунувшись по пояс из окна. Наверное, Фёдоров специально такие установил. Или есть какие-то службы для людей с ограниченными возможностями? Ваня не знает, никогда не интересовался вопросом того, какие у слепых стоят окна в квартирах. С кухней справляются как-то на удивление легко. Ване даже нравится это. Нравится отмывать окна и видеть, что становится намного светлее и как-то уютнее что ли. Эффект такой же, как если после долгого ношения протереть линзы очков и снова водрузить их на нос. Всё более чёткое и яркое. А вот в гостиной Мирон помогать отказывается. Мотивирует это тем, что и без того показал уже, как правильно тряпкой махать, да и Ваня, дескать, сам вызвался, а теперь пытается условия свои выставлять. Но Евстигнеев не возмущается. Открывает окно, обливает его средством, упаковка которого обещает запах мяты и цитрусовых, но в нос ударяет только мерзковато-приторный аромат дешёвой химии, от которой уже даже слегка кружится голова, но Евстигнеев упёрто заливает окно этой гадостью, начиная мусолить тряпкой, стирая первый слой грязи. Рука устаёт быстро, да и мотивация как-то кончается. Тряпку Ваня меняет всего один раз. Может, два, не больше. Неторопливо возюкает тканью, скорее размазывая, чем стирая грязь, не замечает, погружаясь в свои мысли, как Мирон поднимается с дивана и подходит ближе, останавливаясь за спиной. Потому Ваня чуть не ударяется лицом об это самое чёртово стекло, когда Фёдоров, наконец, подаёт голос. — Звуки медленные. Слышу, как поскрипывает рама, которую ты даже не удосуживаешься придерживать. Чего ленишься? Ваня смущается. Лепечет что-то про то, что, нет, он честно делает. Да ещё как, вот вообще всё уже чистое, честное слово, чистое. Такое чистое, что будто стекла вообще нет, воры украли. Он говорит: «Ну что Вы такое вообще говорите. Я стараюсь, как могу, меня вообще оскорбляет Ваше недоверие!», на что получает язвительное: «Вань, я, конечно, слепой и все дела, но даже мне заметно, что ты отлыниваешь и совсем не стараешься». Евстигнеев дуется, сжимает пальцы на раме сильно, чтобы не придирались, трёт снова с усердием, ворчит себе под нос тихо и неразборчиво, но явно недовольно. Уже и сам не рад, что пришёл сюда, ещё и стыдно как-то за собственное нежелание работать. Мирон выжидает минуты три, не больше. Касается Ваниной спины где-то между лопаток. — Ладно, завязывай. Ты молодец. Пойдём пить чай, только отнеси всё это в ванную и газеты в мусорное ведро отправь, окей? И вымой руки. Евстигнеев подчиняется беспрекословно. С готовностью собирает всё, тащит в ванную, оставляя под раковиной, где люди обычно хранят всякие бутылёчки такого содержания. Туда же — остатки чистых обрезков — в пакетик с такими же, видимо, заготовленными на много разов вперёд. Газеты и губки, которые и не пригодились вовсе (видимо, хозяин квартиры имел в своих планах ещё и мытье самой рамы, а может даже подоконников) — на стиральную машинку. Закончив, уверенно топает на кухню, садится на «свой» стул, который признаёт таковым, потому что никто не утверждает обратного. Наглеет, тянется за сушками, которые в прошлый раз сам Мирон грыз. Запихивает в рот, хрустит, жалея собственные зубы, и наблюдает за чуть сутулой худой спиной. Обладатель спины наливает чай и, возвращая заварочный чайничек на место, оборачивается к столу, стоя с двумя чашками в руках и каким-то задумчиво довольным лицом. Выставляет ровно на центр стола обе, чтобы, видимо, Ваня к себе свою сам пододвинул. Евстигнеев же тактично тянется к той, что меньше. — Сахарница на столе, — напоминает, отпивая осторожно из своей кружки. Ване кажется, что у Мирона очень много секретов, что он вообще знает что-то такое, что нельзя никому рассказывать. Весь такой ужасно простой, но чертовски загадочный в этих полуулыбках, шутках про собственный дефект, в осторожности выверенных до мелочей движений. Ваня сахар кладёт, размешивает осторожно, чтобы не бить ложечкой о края чашки, дабы не мешать этой странно уютной тишине. А потом всё же решается, откладывает ложечку звучно, чтобы напомнить о себе, решительно вдыхает поглубже. — Мирон Янович, а расскажите мне, если можно, почему Вы, ну, стали незрячим? Ну, то есть, как Вы потеряли зрение? Если можно. Это бестактно, простите, — проговаривает на одном выдохе, замирает, не смея шевельнуться, в любой момент готовится сорваться в извинения, потому что сам понимает, что, пожалуй, это личное. Но Мирон задетым не выглядит. Он будто ждал этот вопрос. Евстигнеев видит лёгкий кивок от мужчины и заставляет себя расслабиться, отпустить чашку, в которую нервно вцепился пальцами, будто она могла как-то помочь избежать неловкости. — Я, Вань, доучился, в универ поступил. Пять лет, представляешь? Филологический факультет. Защитил диплом с неделю, наверное. Отметили, думал, что дальше, знаешь, рвану за границу по обмену, может, осяду там, — Фёдоров улыбается спокойно, видимо, погружаясь в воспоминания, легко переносится в то время, оставляя, кажется, здесь и слепоту, и маленькую кухню, и заинтересованного Ваню, и остывающий чай. — Домой шёл вечером. Должен был друг приехать, он как раз дослужил, ну, а я, как хороший хозяин, в магазин выбрался: водка там, сок, фрукты, колбаса, сыр. Всё, что нужно к столу, — мужчина замолкает вдруг, а потом почти сухо заканчивает. — У подъезда по голове ударили. Украли последние пятьсот рублей вместе с кошельком, продукты и кнопочный телефон. Вот такая вот неинтересная история.