Rude Boy's

***

В квартире холодно. Сквозняк. Мирон, скинув обувь, уходит закрывать окна, оставленные открытыми на проветривание, оправдываясь тем, что уж больно сильно топят батареи в это время, а оттого в квартире невозможно дышать. — В ванную иди, я полотенце принесу. И аптечку, — командует, кажется, из кухни, а Ваня, не находя в себе ни сил, ни желания перечить, тащит себя в нужном направлении. Раздевается неторопливо, аккуратно, стараясь как можно меньше двигать плечом, которое явно травмировано. Сильный ушиб. Евстигнеев просто надеется, что это — сильный ушиб, а не выбитый сустав или перелом. У Вани порваны джинсы на колене, мокрые рукава и капюшон толстовки, куртка тоже в совершенно непригодном виде. У него кровит колено, содрана скула, разбиты ладони, и плечо уже довольно сильно опухло. Зеркало он настойчиво игнорирует, предпочитая рассматривать когда-то идеально белую раковину, проявляя необоснованный интерес к желтоватым подтекам и разводам, появившимся со временем. Ваня очень хочет плакать, но скорее от обиды, чем от боли. Трое на одного — это же полнейшая несправедливость. Евстигнеев раздевается, забирается, наконец, в ванную, снимая лейку душа, заранее понимает, что будет нещадно щипать. Какой же отстой. Разом с плеч обливается, пытаясь не шипеть, довольно быстро привыкает к ощущениям, лишь слегка морщится и иногда ругается, стараясь вымыть грязь из ранок на ладонях. В дверь стучат, когда Ваня уже заканчивает с водными процедурами и разглядывает себя в зеркало, оценивая увечья. Глаз заплывёт, если скулу прямо сейчас не приложить к чему-нибудь холодному. Плечо отдаёт синевой и, кажется, немного припухло. — Полотенце? — уточняет, иррационально спеша прикрыться, не сразу понимая, что это бессмысленно. Сам же тянется к щеколде и мгновенно морщится от спазма в плече, но всё же заставляет себя открыть шпингалет. — Можно. Фёдоров заходит, невольно выпуская из комнаты часть пара и запуская прохладу, от которой по телу пробегают мурашки, заставляя передёрнуть плечами. Мирон действительно отдаёт полотенце, в которое Ваня тут же кутается, а затем выдаёт аптечку, которая выглядит довольно древней. Жестяная, немного потёртая, с красным крестом и странной защёлкой. — Есть что-то, что серьёзнее, чем синяки и ссадины? — спрашивает негромко, а Ваня замирает, не видя смысла в этом вопросе. Ну что Мирон может сделать? Скорую вызвать? — Плечо распухло, — делится всё же, решая быть честным, хоть и находит откровенно низкой ложь, подписываемую чужим дефектом. Дескать, если солгать, так ведь правду и не узнает — не увидит. — Подставься, я проверю, что сустав на месте, — просит вдруг, и Евстигнеев послушно, хоть и озадаченно, придвигается ближе, позволяя коснуться прохладными пальцами ноющего плеча. — Больно, пиздец, — предупреждает заранее, ощущая, как Фёдоров осторожно, но тщательно ощупывает, не нажимая, а просто, видимо, оценивая состояние. — Рукой двигать можешь? — спрашивает мужчина через пару мгновений, трогая уже где-то у ключиц. — Ну, да. Больно. Но не так, чтобы прям уж, — Ваня отвечает, а сам пробует двинуть рукой. Не солгал, всё так. Мирон же отпускает, кивая, кажется, удовлетворённый. И Евстигнееву становится спокойнее. Так, как когда мама клала капустный лист на разбитое колено в детстве, говоря, чтобы не притворялся, что это — всего лишь царапина. Вот и сейчас так. Ничего страшного, хватило бы капустного листа. — У Вас есть лёд? — спрашивает, а сам тянется к принесённой хозяином квартиры аптечке снова морщась от боли. — Я пока всё обработаю, ладно? — Лёд дам. Хорошо. Ваня поливает всё перекисью. Льёт много, а пероксид водорода пенится и шипит, чуть болезненно щекоча травмированные части кожи. Затем мажет осторожно «Спасателем», найденным на самом дне коробки. Пластырь клеить не решается, а значит, пожалуй, сделал всё, чем мог себе помочь. С трудом пытается натянуть зауженные джинсы на ещё влажное тело, но вскоре бросает это занятие. Джинсы болезненно натирают ссадины, а еще ощущаются максимально мерзко, поэтому Евстигнеев остается в одних боксерах и вдруг обращает внимание на тату. Пора бы намазать, хоть и рисунок почти зажил. Пантенол, что странно, тоже находится в этой чужой аптечке. Это радует. Ваня здесь уже ощущает себя почти так же уютно, как мог бы ощущать дома. Он кутается в полотенце, чтобы было не так холодно и выходит в кухню, чтобы усесться на стул и шумно вздохнуть, обозначая своё присутствие. Мгновенно получает в руки чашку чая и пакет с замороженными овощами, завернутый в полотенце. — Знаешь тех, кто бил? — спрашивает Мирон, а Ваня замечает, как странно подрагивают у мужчины пальцы, хотя тот и старается выглядеть спокойно. Ваня думает, что Фёдоров ассоциирует произошедшее с тем, что случилось с ним самим. С той ситуацией, в которой он лишился зрения. Вздыхает, ища в себе адекватный ответ, чтобы убедить, что нет никакой проблемы, что случившееся — обычные школьные разборки, которые вовсе не заслуживают внимания. — Мирон Янович, всё хорошо. Это просто парни со школы, так бывает. Ничего страшного, — убеждает осторожно, опасаясь, что мужчина предложит пойти в полицию или к руководству школы. Стукачом Евстигнеев быть не готов, откровенно считая это низостью. Даже ниже, чем втроём нападать на одного. А оттого он, потупившись, прижимая холодные овощи в лицу, торопливо просит, пытаясь отвлечь от вопросов о напавших. — У меня шмотьё всё промокло, может, если позволите, я возьму футболку у Вас или что-то такое? И спортивки какие-нибудь, если есть. Мирон хмурится, но он понятливый, это Ваня уже хорошо уловил, а оттого сейчас уже знает, что мужчина отступил, раз не давит прямо сейчас — Пойдём. В комнате шмотьё в шкафу. Возьмёшь. И Ваня послушно идёт. Обходит Мирона, притормозившего у входа, подходит к шкафам, присаживается на корточки, открывая нижний ярус. Колено при этом хрустит громко, и Евстигнеев отчётливо слышит нервный смешок из-за своей спины. Усмехается ответно, распахивая створки. Смотрит непонимающе и голову наклоняет, будто кот. Изучает. — У вас тут нет одежды. Тут только коробка какая-то. С… печатной машинкой? — Ваня голос подаёт не сразу, надо признать, он успевает рассмотреть коробку и даже заглянуть внутрь, прежде чем решается уточнить. От чего-то Мирон не вяжется с этим агрегатом в голове у парня, и это делает интонацию его слов совершенно недоуменной. — Да. Это старое. Не моё. Одежда не тут, правее, — и голос Мирона настолько сух, что страшно становится, потому что не ясно вовсе, что сейчас произошло, что вынуждает этого человека так внезапно закрываться, притворяясь неживым. — Это же в Вашем доме, значит — Ваше, — наглеет Ваня, ощущая себя таксой, взявшей лисий след. — Мирон Янович, а почему машинка, а не ноутбук? Вы же не настолько дряхлый. Шутка выходит нелепой и, оглянувшись через плечо, Ваня видит, что Мирон тоже так считает. Считает всё это нелепицей, считает нелепицей самого Евстигнеева, его вопросы, найденную машинку печатную и вообще весь этот день. — Я писал. Ещё до того, как потерял зрение, — всё так же сухо отвечает и скрещивает руки на груди, будто хочет казаться более уверенным и серьезным. Но почему-то не кажется. — Прям книги? — тупо спрашивает Ваня, так и не закрыв шкаф, пялится через плечо на Мирона. — Типа, Вы чего, Вы писателем были? — Типа, да, писателем был, — передразнивает как-то неохотно, особо выделяя это «был» и стоило бы остановиться, но Ваня хочет додавить, ему жизненно необходимо понять, что же там, в этой чужой голове, в этом чужом прошлом. От чего-то хочется быть сопричастным. Мирон распрямляет плечи, держит спину так прямо, что ему должно быть больно, но, кажется, нет, судя по совершенно непричастному лицу. Ваня жалеет, что не может видеть ответного взгляда чужих глаз. — Расскажите, — просит настойчиво, выдыхает тихо, и эта тишина такая плотная, что на мгновение кажется, что слово не вырывается из губ, что остаётся тишиной, увязнув в киселе этой атмосферы. — Нечего, — прилетает ответ. — Что я вообще могу тебе рассказать? — зачем-то продолжает всё тот же механический голос, внезапно ощущающийся чуть более эмоциональным, будто наружу сердце у говорящего рвётся, а он старательно себя сдерживает. — Писал. У меня даже было несколько книжек в тираже. Не думаю, что ты видел. Я под псевдонимом издавался, — голос не дрожит, но отдаёт такой тоской, которой не было даже в рассказах Фёдорова о потере зрения. — Расскажите, — повторяет Ваня тупо и упёрто, сам не зная, что хочет услышать. Уж больно его зацепило всё это. — Что мне тебе рассказать? — странно, но Мирон будто спокоен, вовсе не пытается повысить голос, только звучит глухо, будто потерял что-то в себе и найти уже не надеется. — Машинка, а не ноутбук, потому что так живее было как-то. Будто бы что-то более настоящее. Оставь, Вань, я не хочу. Ваня оставил бы, но Мирон будто сам не уверен, что замолчать хочет, он выглядит так, будто готовится прыгнуть в заведомо ледяную воду. Готовится, стоя на берегу под палящим солнцем, когда кожа нагрета до невозможного и сразу ясно, что контраст будет невыносимо ярким. Ваня понимающе замолкает. Закрывает шкаф, открывает другой, долго роется, ищет то, что может подойти, натыкаясь на разное, но в итоге достает какие-то черные, довольно широкие штаны и какую-то очень большую футболку, приятную на ощупь. Евстигнеев закрывает дверцы и встаёт, но тут же чуть не падает. Голова кругом идёт, перед глазами все мажется, и Ване остаётся только опереться о верхнюю полку и пытаться отдышаться. — Мирон Янович, — зовет тихо и сглатывает нервно. — У меня голова кружится, помогите, пожалуйста. Просьба звучит совсем жалобно, отчего парню стыдно становится. Настолько, блять, стыдно, что к головокружению добавляется жар. У Вани горят щёки и уши, а сам он чуть ли не смеется от абсурда. Вот же помощничек. Мирон же ничего не говорит, лишь подходит, ближе, ощупывает Ваню, находя руки, вещи забирает и держит крепко, чуть выше того места, где у девочек талия бывает. До дивана они добираются без проблем, и хоть голова у Вани всё еще кружится. Он самостоятельно одевается, стараясь совершать меньше лишних телодвижений. Федоров укладывает осторожно, на ощупь находит плед и даёт ещё одну подушку, сняв её со спинки. — Спасибо, — произносит Ваня совсем тихо, секунду думает, закрывает глаза и губы поджимает. В его голове просьба звучит очень странно, но он собирает последние остатки наглости и свойственной ему детскости, и выливает это в вопрос, произнесенный на одном дыхании. — Посидите со мной? Молчание заполняет комнату, а вместе с ней и Ваню, сердце которого колотится слишком быстро, а сам он почему-то очень и очень волнуется. — Посижу, — произносит мужчина, и Ваня тут же двигается, снова морщась от боли в плече, чувствует как под весом мужчины прогибается диван и открывает глаза, ощущая себя чуть спокойнее. Они снова молчат, но не так долго как в первый раз, Ваня не знает что спросить, а Мирон, что сказать. Но больше вроде бы ничего не давит, ничего не тревожит, правда, Евстигнеев всё думает о машинке, о писательстве, о прошлом Фёдорова. Переваривает информацию, размышляет, принимает, поэтому и молчит, но вскоре любопытство снова одерживает верх над скромностью и какой-то странной неловкостью и заставляет парня улечься чуть удобнее и снова прикрыть глаза. — Почему Вы не пишете сейчас? Есть всякие голосовые вводы, нет? Расскажите, — спрашивает, снова возвращаясь к не самой приятной теме. Ване очень нужно. Ему больше всех нужно сейчас. Он хочет знать наверняка, он будто нашёл клад и теперь старательно перерывает песок, надеясь ощутить пальцами ключ, надеясь получить желаемое без разрушений. Вопросы неприятно висят в воздухе и будто звенят своей неотвеченностью. И Мирон, кажется, тоже это чувствует, потому что, нахмурившись, всё же отвечает с уверенностью, которой хватило бы роте солдат, если бы эта уверенность была уверенностью в победе, а не в поражении. — Я не пишу, потому что это совершенно невозможно. Думаешь, не пытался? Я пробовал продолжить использовать печатную машинку, я опробовал несколько видов голосовых вводов, но тексты выходят совершенно плоскими, бесчувственными, ненастоящими. Что ты хочешь услышать? Я сдался. Я не писатель, Вань, и меня всё устраивает. Ага, — думает парень, распахивая глаза и снова всматриваясь в чужое застывшее лицо, слыша то, насколько с трудом Мирон сдерживает свою эмоциональность, не пуская её в голос, — всё его устраивает. Для пущей убедительности не хватает только слёз. — Голос механический очень, да? На прослушивании того, что написали, — спрашивает, вспоминая свой опыт работы с этими программами на уроке информатики. — Да. Да, а ещё, знаешь, странно проговаривать вслух то, что хочешь написать. Я не люблю думать вслух, — соглашается мужчина, и Ване чудится, что тому легче от того, что его не жалеют, что Евстигнеев нашёлся с ответом по теме, но отстраняющем от основной проблемы. — Может кто-то мог бы Вам писать? Типа, это бы упростило задачу? — Себя предлагаешь? — с какой-то злой насмешкой уточняет в ответ, но Ваня не обижается, напротив, вдруг ощущает, что, да, именно себя предложить и нужно, что это — самое верное решение. — А если да? — уточняет всё же, чтобы не звучать совсем уж нагло, но выходит всё равно излишне, а оттого и пропадает вся нужда в этих «танцах», и Ваня выдаёт, — Я могу писать то, что Вам надо. Меня же помогать сюда отправили? Вот и буду помогать нормально, а не делать просто что-то для галочки, — выходит довольно правильно, прикопаться, кажется, не к чему, но кто этого Мирона разберёт — он вообще, кажется, что угодно может перевернуть, отчего-то Евстигнеев в этом уверен. Но Мирон, чуть погодя, кивает молча, и Ваня, таращащийся на него не моргая, принимает это за негласное согласие. Приободрённый, позволяет себе даже взять Мирона за руку и сжать её не очень сильно, так, для пущей убедительности. — Мне очень хочется помочь, правда. Но, если Вас что-то не устроит, то я не стану настаивать, хорошо? — решает уточнить, и Мирон даже нисходит до короткого, но уже не такого надорвано-тоскливого «хорошо», обозначая словами, что не имеет ничего против этой затеи или хотя бы против попытки в этом русле. Ваня тут же убирает руку, закрывает глаза и выдыхает спокойно, чувствует, что тепло рядом с ним исчезает, а после слышит совсем тихие удаляющиеся шаги. — Спи, Ваня, я тебя разбужу позже, — отпечатывается в голове, и Евстигнеев практически сразу же проваливается в неприятный, но очень нужный сон.