Rude Boy's

***

Ваня уже утром понимает, что снова не договорился с Мироном о встрече, но это уже не вызывает вчерашнего чувства почти панической тревоги, а просто отдаётся смешком над собственной явной неуклюжестью, проявляющейся даже в общении. Собирается он неспешно, ведь никуда сегодня не опаздывает: математику отменили, потому что учительница, похоже, заболела, а это значит, что Евстигнеев сегодня ещё и выспался, оттого пребывает сейчас в хорошем расположении духа, что благотворно сказывается и на нем, и на окружающих его людях. Ваня даже подвязывается остаться после уроков рисовать стенгазету, хоть и не любит особо такие мероприятия, (да и скорее всего будет больше мешать, чем помогать), но сам факт того, что ему в голову приходит мысль принять в этом участие, уже о многом говорит. Женечка же, обеспокоенная настолько позитивно-инициативным настроем, вылавливает друга на большой перемене и, не добившись ничего вразумительного, кроме заверений, что он в полном порядке, позволяет себе расслабиться и поддаться настроению парня. Время близится к вечеру. Сидя с одноклассницами в кабинете изобразительных искусств, Ваня пытается предложить что-нибудь дельное, но от него в очередной раз отмахиваются, от чего он не обиженно, но чуть уязвлено, показательно утыкается в телефон, давая время своим товарищам понять, насколько его идеи классные. В ожидании просветления, которое вот-вот должно снизойти на чужие головы, сам раздумывает, есть ли смысл писать слепому человеку СМС — может у того установлено голосовое чтение, но если нет, наверное, подобное может оскорбить. Решив так, Евстигнеев ноги на парту закидывает, пользуясь отсутствием учителя, кидает вызов на нужный номер, выслушивает гудки, не намереваясь даже выходить — разговор-то на пару секунд. Наконец слышит характерный щелчок и практически сразу начинает тараторить. — Здравствуйте, Мирон Янович. Я снова забыл спросить о том, когда мне теперь приходить, — произносит и улыбается самому себе, голос в этот раз не нервный, а скорее довольный, но немного взбудораженный. — Это Ваня, — поясняет парень на всякий случай, — ну, который Евстигнеев. Мирон смеётся чему-то, хоть молодой человек и не сказал ничего смешного, а потом говорит, что действительно был бы рад, если бы «вынужденный подручный» заглянул к нему в выходной день. Скажем, в субботу после уроков. В этих словах явно не прослеживаются мысли, говорящие о том, что Фёдоров не оставил попыток сократить их встречи из обиды, а потому Ваня с лёгкостью соглашается, внутренне даже радуясь тому, что будет свободное время, которое можно будет потратить на что-нибудь. Например, Женя уже несколько месяцев зовёт его в Ботанический сад. Не слишком настойчиво, правда. Если бы девушка действительно сильно хотела Ваню куда-то вытащить, они явно бы уже оказались на запланированной точке. Уж целеустремленности Муродшоевой не занимать. Евстигнеев соглашается, прощается с Мироном Яновичем довольно тепло, а после прячет телефон в карман и снова подсаживается к компании, решив, что они уже осознали свою ошибку. Парень даже берётся за кисть, обмакивая в баночку с красной гуашью. Плакат о правилах пожарной безопасности выходит ярким и аляпистым. Там дети играют с лупой, поджигая муравьёв, но случайно поджигают лес. Идея, к слову, Ванина, которую он так активно продвигал, что товарищи сдались и приняли её, как истинно верную. Сам Ваня для пущей правдоподобности посыпает изображение огня блёстками, найденными в коробке с цветными карандашами, хранимыми учительницей на тот случай, если кто-то забудет принести свои материалы на урок. На следующий день Евстигнеев попадается с сигаретами в школьном туалете, но отделывается выговором и угрозами, а еще — очередными высказываниями насчет школьной формы, а точнее, её отсутствия. Затем — поход с Женей по магазинам и в Летнюю Оранжерею, потому что, как оказалось, в Ботанический сад она уже с кем-то сходила. То есть, известно с кем, но Ване, выпавшему из жизни меньше чем на неделю, этот человек оказывается не знаком. А потом становится скучно. Почему-то хочется не школьных уроков, а разговоров по душам и о душе на маленькой кухоньке с чашкой чая в руках. Хочется, но парень не рискует беспокоить Мирона, понимая, что у того были веские причины назначить встречу в конце недели. Тот уже чётко дал понять, что у него тоже могут быть свои дела, и живёт он явно не только встречами с Ваней. И Евстигнеев держится. Он очень старается и держится аж до пятницы, но проигрывает сам себе, попытавшись всё же позвонить, чтобы хотя бы уточнить, ждут ли его появление на следующий день. Натыкается на автоответчик. Аппарат абонента, видите ли, выключен или находится вне зоны действия сети. Замечательно, лучше и быть не может. Ваня телефон на видное место кладёт и ждёт весь день сообщение от оператора о том, что его абонент, появился в сети и готов к диалогу. Но сообщение не приходит ни после первого урока, ни после второго. Ни на большой перемене, ни на английском, который Ваня успешно прогуливает, скрываясь сначала в туалете, а потом вовсе сбегая на улицу, не желая объяснять пожилой и отвратительно громкой учительнице причину появления на уроке без домашнего задания. Врать не хочется, а правду о том, что Евстигнеев просто поленился, эта женщина явно не примет с радостью. То есть, нет, она-то, конечно, примет, но потом Ваня проблем не оберется. Телефон Мирона так и не появляется в сети, хотя парень, набравшись наглости, которую сам стеснительно величал смелостью, пробует позвонить еще, наверное, раз пять или шесть. Итог во все разы один и тот же, и Ване в голову от чего-то начинают закрадываться страшные мысли: что он, Мирон, поскользнулся, упал и разбил затылок, лежит там в обмороке в своей квартире, а может он ошпарился и не может найти телефон, чтобы вызвать скорую, а может он вообще ушёл из дома и заблудился. О том, что Фёдоров личность вполне самостоятельная, Ваня благополучно предпочитает забыть, самозабвенно предаваясь страшным вариантам причины того, почему чужой телефон отключен почти целый день. А может и дольше, Ваня же не проверял. Чувство тревоги постепенно перетекает в чувство вины, ведь если бы Ваня настоял, то с мужчиной всё было бы в порядке. Уверенность в том, что с последним явно что-то не так уже непоколебима настолько, что попыткам обдумать и изменить мнение в этом вопросе уже не поддаётся. Ваня остается на улице до конца английского языка, за это время решает, что срочно надо ехать и спасать. Он возвращается в школу, просит Женечку забрать его учебники и оставляет себе полупустой портфель, в котором теперь только документы, портмоне, бутылка воды, шоколадка, которую он выменял у одноклассника на пару сигарет ещё утром, сами сигареты, зажигалка и тёплая шапка. Он доезжает без сложностей. В этот раз деньги у Вани есть, а значит он может купить себе билет на электричку, как и любой законопослушный гражданин, не мечась по вагонам и не спасаясь бегством от женщины со свистком, печатью и строгим взглядом. Едет и даже не спит в дороге, как привык, потому что слишком взбудоражен собственными мыслями. Тем, что сам же придумал, воплотил в воображении, а потом принял за реальность, поддавшись собственной тревожности. На нужной станции выскакивает, неосторожно расталкивая возмущенных людей локтями: просто не может заставить себя ждать, ему ведь ещё надо до чужого дома добраться. Дворами быстрее, а потому парень сразу же сворачивает под арку, надеясь, что не забредёт в тупик, ведь не особо знаком с этой местностью. Сворачивая в очередной дворик и видя очередную типовую детскую площадку с металлической горкой, качелями и крутящейся каруселью, Ваня понимает, что, заблудись он сейчас, признаться было бы не стыдно. Дворы здесь настолько однотипные, что вопрос о том, как люди вообще здесь живут, напрашивается сам собой. Ваня сворачивает за угол, но натыкается на какой-то незнакомый продуктовый. Оглядывается вокруг, стараясь найти хоть какую-то информацию о его местоположении, уже подумывая, что действительно заблудился, но почти сразу же натыкается на выцветший номер, нарисованный черной краской на соседнем доме вместо обычной белой таблички. Лишь по нему понимает, что топографическим кретинизмом не страдает и пришел туда, куда нужно, просто немного не с той стороны. Да и магазин немного сбил с толку. Раньше Ваня его не замечал. Подойдя к этому самому магазинчику, Евстигнеев, приободрённый тем, что почти «прошёл квест», слышит знакомые голоса, легко вычленяя неприятно-гнусавые интонации школьного недруга. Это, конечно, по-детски, но выстроить мирные отношения у Вани с этим чёртовым Славиком не выходит с того самого момента, как второй перевёлся в их класс, сразу найдя себе подходящую компанию в лице двух хулиганистых ребят и начав старательно пробиваться в лидеры, зло подкалывая, унижая, оскорбляя и выставляя свой грубый стёб за нечто утонченное и ироничное. Евстигнеев терпеть не стал, когда эти шутки коснулись его самого, он ответил всего пару раз: отшутился, не сразу найдясь с реакцией, потом — попросил отвалить. Не получив в ответ ничего, кроме очередной колкости, Ваня вполне закономерно сорвался. Итогом стала разбитая губа у виновника драки и саднящий кулак у фактического зачинщика. С этого момента отношения между ними можно было бы назвать непрекращающимися военными действиями, если бы кому-то пришло в голову придумывать всему этому название. Евстигнеев старается компанию игнорировать, но физически ощущает пристальный взгляд на себе. Сам же не смотрит, дабы не вызвать агрессию, но, видимо, за неделю Ваня растерял всю свою кармическую удачу. Не прокатывает. — Гляньте, парни, какая птичка прилетела, — выговаривает Машнов, стоит Ване подойти чуть ближе. Он неохотно останавливается, не желая прослыть трусом, а так и вышло бы, уйдя он молча. — Чего надо, Сонечка? Ваня говорит и видит, как сползает гаденькая ухмылка с чужого лица. Видит и понимает, что зря нарывается, потому что товарищи Славика тоже не выглядят добряками, которые готовы сохранять нейтралитет. — Сонечка, значит? Я тебе говорил, что не надо так меня называть? Говорил. Да и за тот раз в школе я тебе ещё, кажется, не навешал, верно, Евстигнеев? — Машнов на ноги поднимается с крыльца, на котором до этого сидел расслабленно. Отряхивается, оглядывается на друзей — двоих ребят, один из которых, высокий и поджарый — Ваня Светло, а второй, пониже, но плотно сбитый и крайне самоуверенный — Андрей Замай. Их обычно больше, но сейчас и троих вполне достаточно, потому что разговор внезапно заканчивается, так, впрочем, и не начавшись, а Ване в грудь прилетает кулак, заставляя шагнуть назад, судорожно втягивая ртом воздух. В этот же момент его толкают в плечо, пинают под колени, и Евстигнеев, не успев адекватно среагировать, заваливается прямо в растаявший снег, понимая, что силы явно не равны. Почти сразу же лишается возможности сопротивляться, потому что быстро подняться не может, почти мгновенно получает носком кроссовка в плечо, а потом видит занесённую над животом ногу, резко дергается в бок, чтобы чуть откатиться, не видя, как чужая обувь, с силой опустившись на землю, поднимает брызги грязи. — Суки, — Ваня сквозь зубы хрипит, пытается встать, но под дружный гогот нападающих оказывается завален обратно прицельным ударом по уху, сжимает зубы, чтобы не издать ни звука и, подняв руки к лицу и подтянув колени к животу, находит себя в защитном жесте под градом пинков, увернуться от которых просто не оказывается возможным. Ваня честно порывается подняться ещё раз, но терпит неудачу, а потом просто старается не орать, потому что действительно больно, обидно, страшно, ну, а еще для того, чтобы не давать этим долбоебам повода злорадствовать. Чужие оскорбления уже не задевают, вытесненные физическим насилием, которому вдруг оказывается нечего противопоставить. Не одному против троих. Но спасение всё же приходит. Кто-то свистит пронзительно со стороны магазина, и один из одноклассников звонко выкрикивает: «Валим, парни!». А потом не остаётся ничего. На несколько секунд, ощущающихся часами, Ваня будто глохнет и слепнет, не знает, где земля, а где небо, не уверен, что вообще остался в сознании, но холод одежды, насквозь промокшей и местами явно разодранной, липнущей к телу тяжелой тряпкой, отрезвляет, заставляет завозиться, болезненно выдыхая сквозь сжатые зубы. Металлический привкус во рту сообщает о том, что лучше сплюнуть на землю. Ваня поддается желанию организма. — Эй? — как-то чуть озадаченно выговаривает отвратительно знакомый голос. Ваня, уже вставший на ноги и старательно размазывающий ободранными ладонями грязь по лицу, вскидывается, охает почти беззвучно просто от того, что столь резкое движение вызывает дискомфорт, и громко, насколько возможно, когда голос сиплый, будто сорванный, хоть Ваня и не орал вовсе, только если выкрики матов тоже считаются, произносит: — Здравствуйте, Мирон Янович. Спасибо, наверное. — Ваня? Какого чёрта? Я правильно охарактеризовал происходящее? Ты тут с кем-то подрался? — выдыхает Мирон как-то обреченно и крепче сжимает свою трость. А Евстигнеева разбирает смех. Он его душит, заставляет кашлять, но всё равно прорывается, такой неприятный, скрипучий, пугающий даже самого Ваню. Ну, хоть не плачет и на том спасибо. Спасатель, блять. Самого спасать пришлось. — Дрался, да. Меня драли, — он фыркает и разрывается новым приступом хохота, не справляясь с эмоциями. — А я лежал, отдыхал, знаете? И в словах откуда-то злоба, хоть Мирон и не виноват, но тот выглядит скорее обеспокоенным, чем задетым. Ваня не знает. Он сейчас не в том состоянии, чтобы заниматься анализом чужого настроения. — Пойдём. Промоешь всё и обработаешь. И решим с одеждой, — выносит вердикт Мирон, который, похоже, просто вовремя вышел из магазина, судя по пакету, который он держит в свободной руке. — Скорая нужна, Ваня? И от чужого, хоть и явно напускного, спокойствия, становится легче. Евстигнеев к себе прислушивается, осторожно руками шевелит, ногами, делает пару шагов. Кивает. — В норме. Скорую не нужно, но хотя бы умыться… — Душ можно, если нужно. Пойдём, — и Фёдоров, удовлетворённый чужим ответом, но не выглядящий успокоенным, неторопливо устремляется в сторону своего подъезда, до которого Ваня совсем немного не дошёл.