Ретроспектива падения. Набор преисподней

Родители, вы уготовили мне несчастье и себе его уготовили тоже. А. Рембо в переводе M. Кудинова, «Одно лето в аду»

I

      Стаху пятнадцать. На носу — торжество, на душе — безумные от ужаса коты и истерически настроенные кошки, на часах — пять утра. Он пялится в потолок. Вот уже минут сорок. Предвкушает «радость» дня.

II

      Стах чистит зубы, без энтузиазма глядя на свою физиономию в дверцу зеркального шкафчика. Открывает. Посреди каких-то маминых склянок, отцовской всячины для бритья, дезодорантов и стариковских лекарств находит спасение. Снотворное. Интересно, если выпить сразу все, умрешь?       Он сплевывает мятную пену, промывает под струей щетку, ставит в стакан, успевает зачерпнуть ладонью воды. Полощет рот. Почти откручивает крышку…       — Аристаш, с днем рождения!       Она никогда не стучится. Он так и замирает — на месте преступления. Нагибается и выпускает в раковину воду изо рта.       Мать во всей красе. Завитки — в тугой высокой прическе. Полшестого утра. Ей снова не спится. Как всегда, перед праздником.       За слоями косметики не видно веснушек. Маленький женский обман. Стах в детстве завидовал. Один раз даже попробовал — замазать лицо. Ну и отхватил же он тогда по шее от отца. Мать пыталась остановить его — и тоже получила. Наотмашь. Это был первый и последний раз, когда она полезла. Больше не защищала. Кажется, Стаху было лет шесть?       — Что это?.. — улыбка стремительно ползет вниз.       — Ничего.       Стах натягивает на губы усмешку и ставит таблетки обратно. До того, как успевает закрыть дверцу, мать вторгается в ванную, хватает банку, читает. Смотрит на него в оцепенении, не верит. Ну, поехали, камера, мотор…       — Что это такое ты делаешь?! — шипит она в отчаянии. — Что ты такое удумал?..       — Мам…       — Боже, только не говори мне, что ты хотел их выпить.       — С чего ты взяла?       — Ты настолько отмечать не хочешь? Господи помилуй, каждый год одно и то же. А я уже всех позвала в гости, у меня мариновалось мясо всю ночь, я нашла рецепт торта, как ты любишь, бисквитный, и крема со взбитыми сливками…       Он ненавидит бисквит. И торты. Кремы и взбитые сливки. Все сладкое.       — Встала с утра пораньше. Вот уже — подготовилась. Боже мой, Аристаша… А если бы не успела скорая?       Он касается ее плеча и заглядывает в глаза. Почти с нее ростом. Она кажется ему хрупкой и маленькой. Сегодня — особенно. Она вдруг смолкает, она вдруг — его видит.       — Мам. Почему ты не думаешь, что банку кто-то оставил, а я убирал?       Он отпускает ее, умывает лицо. Чувствует ее ладонь на лопатке. Она гладит его по спине, касается взъерошенной рыжей макушки. Когда он поднимает взгляд, она отходит. Она уже мягко ему улыбается.       — Ты же знаешь, как я за тебя волнуюсь, правда?..       Да уж. Дурак не знает.       — Не забудь уложить волосы.       — Не забуду, — заверяет.       — С днем рождения, любимый.       — И тебя. С моим рождением.       Она возвращается и, умилившись, целует его в щеку. Глаза опять на мокром месте — может, от раскаянья?.. Хотя… Он вынимает из арсенала самую надежную улыбку. Мать любуется им. Он позволяет. Иногда — до того, что скулы от деланой радости начинает ломить.       Ему хочется разрушить момент неуместной оскорбляющей просьбой: «Ты можешь не врываться больше? Мне пятнадцать. Мало ли чем занимаюсь». Он держит при себе. Мать не оценит откровенность. Она подумает: он отдаляется. У нее случится истерика. И тогда ему придется снимать все замки со всех дверей, вплоть до входной, чтобы ей угодить. Как-то она обиделась, что он закрылся в собственной комнате. Бывают минуты, когда он не так смотрит, не так улыбается.       Он контролирует все. Каждый мускул лица, каждый жест, даже каждую — мысль. Чтобы не проскользнула вовне.       Мать уходит счастливой. Теперь он в полной боевой готовности. Ничего. И не с таким справлялись.       Черт возьми. Пошел еще один год.

III

      Стах заглядывает в кухню.       — Я на пробежку.       — Только очень осторожно, — она говорит это каждое утро. — Пожалуйста, береги ногу, — как будто нога — большая ответственность, почти как ребенок.       — Буду, — он обещает и терпит еще один поцелуй в щеку: когда отца нет, у матери всегда есть повод испачкать сына помадой.

IV

      Бег — это вместо бассейна. Попробуй удержать в дурдоме разум без физической нагрузки. Вода работает лучше, чем земля. По крайней мере, для Стаха. Очищает. Но летом он выходит из зоны комфорта. Раз в сезон можно. До начала учебы. Потом комфорта — крупицы, и за каждую молишься, и на каждую пашешь.

V

      Вернувшись, Стах не может обойти старшего брата — тот его не пускает. Стах морщит нос, обнажая зубы в оскале, до презрения, до отвращения почти. Где-то здесь окончательно выветривается доброта утра.       — Ты воняешь.       — Ты подышать задержал меня?       — Только позлить. А то день прожит зря.       — Мне льстит.       Стах пытается его толкнуть. Пару секунд они беззвучно борются. Серега валит Стаха на пол и забивает кулаками — больше с придурью, чем с силой. Тот, отбрыкиваясь, пинает его под колено.       — Совсем уже озверели, — а это бабуля мимо ползет, Зинаида-Змея.       — Кто-то же должен воспитывать его.       — У него отец есть.       — Мой.       — Твоя только грязь под ногтями, — это Стах вставляет.       Серега — ему тоже — ногой. После этого он влетает первым в ванную и запирается там. Часа на два, наверное. Стах, закатив глаза, идет в другую квартиру через арку в коридоре: санузла-то два.

VI

      На завтрак Стах пытается стырить колбасу на салат, нарезанную кубиками. Мать бьет его по руке и говорит, что:       — Каша на столе.       Серега старательно жует бутерброд с куском сервелата вдвое толще, чем хлеб, и заедает это дело яичницей. Все всухомятку. Стах открывает крышку и косится в утробу кастрюли. Из утробы на него косится жидкая белая субстанция. Манка для Стаха где-то на полке со сладким. Он решает:       — Ну ладно. Я не голоден, — и, едва мать отвернулась, все-таки ворует колбасу, запихивая в рот по дороге.       — Теть Тамар, — доносит на него Серега.       — Аристаш, боже мой!.. Заработаешь язву желудка.       Или мозга. Он еще не в курсе, что привлекает его больше. Предотвращает катастрофу:       — Я тоже люблю тебя. Нагуляю аппетит: а то ты старалась, готовила, а я каши объемся…       — Аристаша…       — Почитаю, — и заворачивает в коридор, подальше от упреков.

VII

      Время от времени перемещаясь по кровати, Стах в один заход глотает «Пилота первого класса» Кунина. Дочитав, лежит еще немного, пока не вспоминает о маминой заботе. Страдальчески хмурится: еще на втором эпизоде она поставила тарелку с кашей на письменный стол.       Остывшая манка еще хуже, чем горячая. Стах идет подогревать. Но случайно уличает момент, когда на кухне — ни души. Обернувшись, чтоб наверняка, включает воду и сливает в раковину жижу.       Трижды вздрагивает на:       — Бог все видит, — говорит ему Серега.       — Ты-то? Не высоковато мнение? Ничего не докажешь.       — Спорим?       Сцепляют руки. Серега разбивает. Стах старательно после него намывает ладонь.       Когда мать входит, он перебивает брата на первом же звуке:       — Очень вкусно, спасибо, — и тянется — за поцелуем.       — Сейчас сблюю, — зритель послушно кривится. — Мамкина девочка, подлиза, подкаблучник.       Стах выставляет ему средний палец за спиной у матери.       — Он кашу вылил, кстати.       — Аристаша?..       — Если это правда, откуда я знаю, что ты опять пересластила?       — Почему ты не сказал?       — У тебя и так полно хлопот.       — Рыжий-рыжий, врун бесстыжий.       Стах смотрит на Серегу, одну бровь хмурит, другую изгибает в вопросе. Выражение типа «че?» специально для матери. Переводит взгляд и улыбается ей ласково. Она охотней верит сыну и отпускает его с миром.       Серега ловит его — и в ухо, но во всеуслышание шипит:       — Ты в аду сгоришь.       — Сережа! — мать — в ужасе: она у Стаха христианка.       — Он врет вам в глаза, а вы его защищаете? Правильно отец сказал, что вы тупая строптивая баба: никого, кроме себя, не слышите, а если слышите — только то, что хотите.       Стах пихает его в стол и поднимает грохот. Они сцепляются и мажут костяшками друг по другу — куда получается. Мать кричит, чтоб прекратили сейчас же, и пытается разнять.       — Сгоришь, сука, вот увидишь, ты сгоришь!..       — Буду там свой. Ты только попадись…       Мать недавно поставила кастрюлю на плиту — и обливает их с размаху чуть теплой водой.       К тому моменту уже часть семьи столпилась. Отец, загородив собой полпрохода, стоит, привалившись к косяку, скрестив руки на груди, жжет их взглядом свысока.       Серега на него похож, как уменьшенная копия. Те же каштановые волосы, та же смуглость лица, те же голубые глаза, темные — под тяжелыми бровями, тот же прямой нос, тот же широкий подбородок...       И тут Стах, расцепившись с братом, отлепляет от пресса мокрую футболку, кривя свое типично лофицковское лицо. У него от отца только высокие скулы.       — Марш по комнатам.       Стах проскальзывает первым и огребает подзатыльник — это для ускорения, наверное.       — Он первый на меня набросился. За правду. Сам врет твоей любовнице в глаза. Воспитал, блин, на свою голову уродца.       — Ты учить меня еще будешь? — цедит. — Когда квартиру себе купишь и миллионеров вырастишь, тогда меня поучишь. Я сказал: марш в комнату.       Серега поджимает губы. Что пятнадцать, что двадцать — без разницы. Он, сделав морду кирпичом, прошмыгивает вдоль родственников, как по красной ковровой дорожке. Все взгляды на него. Он ныряет в арку.       За ним и другие потихоньку разбредаются: всякий со своим замечанием.       — Что за потоп ты тут устроила?       — Они бы друг друга поубивали…       — Сами разберутся. Без бабского мнения.       Родители сверлят друг друга взглядами. Мать сдается первая. Бросает кастрюлю в мойку, проходит мимо, оповещает:       — Вытру.       Отец поднимает подбородок и шумно выдыхает. Поговорят они позже. Пошипят друг на друга в спальне, уверенные, что никто их не слышит, когда он сносит лампы на пол и грохочет мебелью. Она все еще ему возражает.