Ретроспектива падения. Набор преисподней

I

      Стах старательно делает вид, что читает. Один и тот же абзац. Уже несколько десятков раз. Не понимает. Захлопывает книгу, уставляется перед собой. Ну где ты, Тим? Неужели забьешь?       Когда приходится ждать, Стах жалеет, что не носит часов. У него подаренных три штуки. Одни из них водонепроницаемые. Стах, когда моет руки, все равно их снимает, потому что мешаются. Где-то на третий раз, когда пришлось их уложить на раковину, он их так и оставил — больше не носил. В общей сложности он проходил в них минут десять. Он не знает, как люди с этим живут.       Мать на днях предлагала в качестве альтернативы купить ему сотовый: у всех уже есть, а он как отщепенец. Стах считает: телефон — это хитрейшая задумка дьявола, мать же тогда сможет быть и там, где ее нет.       Стах вытаскивает из книги тетрадный лист, исписанный в две руки. Или в одну руку и в одну ногу. Он все еще не уверен. Вздыхает, кладет обратно, принимается за старый абзац.

II

      Тим объявляется через полчаса. Выглядывает из-за стеллажа и остается так стоять, почти невидимым. Стах поднимается навстречу, сам подходит и прикусывает губу, чтобы совсем уж откровенно не разулыбаться.       — Думал: ты не придешь.       Тим отводит взгляд. Может, он жалеет. Может, все полчаса, что его не было, он и не собирался. Он размыкает губы, чтобы заговорить, — и молчит. Стах немного серьезнеет. Спрашивает шепотом:       — Как день рождения отметил?       — Ничего…       Ну и все. Отлично. Поговорили. Можно заканчивать. Длится неловкая пауза.       Стах вспоминает:       — Написал сочинение?       — Если бы… — тянет уголок губ.       — Когда я прочитал «Грозу», я орал в подушку.       — Зачем?..       — Не пьеса, а стресс. Я заканчивал с таким отношением: «Че?», — Стах показательно изгибает бровь вопросом. Цитирует: — «Хорошо тебе, Катя! А я-то зачем остался жить на свете да мучиться!» Хорошо же Кате — умерла!       Тим прижимается к стеллажу щекой. Говорит:       — Может, ей и хорошо.       — Тоже мне. Еще одна «эрастова невеста». Отчего они все то в воду, то под поезд лезут? Она еще, главное: «Раз я согрешить не побоялась, разве же я осуждения людского побоюсь?» И с обрыва бросилась. Не побоялась осуждения. Всю пьесу молилась-молилась, сначала мужу изменила, потом еще и самоубилась. Это вот — луч света в темном царстве.       Где-то на этом моменте разум подсказывает Стаху заткнуться, но его уже понесло.       — Ну конечно, отвечать-то за свои поступки тяжелее, чем с обрыва сигать. И Кулигин: «…она теперь перед судьей, который милосердней вас!» Вы ж не простили, не нашли в себе любви и сострадания. А она, бедняжка, не может с грехопадением жить! А я тоже не могу с этим жить. Как вспомню, так злюсь — такая тупость. Давайте теперь все умирать!       Тим слушает его тираду, как обычно, слишком внимательно. Спрашивает всерьез:       — Арис, тебя из кабинета на литературе никогда не выгоняют?..       — Что это еще за «Арис»?       — Не знаю… — теряется Тим. — Аристарх — Арис.       — Это ты меня не хочешь звать через «хер»?       Тим тянет уголок губ, кивает.       — Ладно, — соглашается Стах. Вспоминает: — Вообще-то, мне как-то по литературе поставили тройку. Мол, неправильно понял. Я спросил у матери, как можно неправильно понять литературу?.. Она пришла со скандалом — и с тех пор я все понимаю правильно.       — Ты бы понравился Светлане Александровне.       — Это которая?       — Шапиро.       — Она же у гуманитариев ведет. Мне донесли, что ты с химбио.       — Наш особенный класс, — пожимает Тим плечами.       — Соколов сказал: «Мяч футбольный». Вот погоди, он еще у вас классным будет.       — Боже, — Тим округляет глаза, — нет…       — Не дрейфь, он тебе сочувствует. Когда ржет. Сам сказал.       Тим качает головой, не соглашаясь.       Стах замечает:       — Какой-то ты грустный.       — Почему?..       — Не знаю… Может, ты просто пишешь больше, чем говоришь? Еще и шутишь.       — Это где?..       — Был целый уморительный кусок про Джойса. Погоди, я зачитаю, — и собирается идти за книгой.       — Арис, — Тим возвращает его голосом.       Снимает с плеча рюкзак. Извлекает на свет — о ужас — тетрадь для сочинений, открывает на нужной странице, там намалевана одна фраза: «Почему люди не летают так, как птицы?» — и хватит с «Грозы». Он не шутил про Джойса.       — Ну, начало положено… — усмехается.       — Это не смешно…       — Это очень смешно, — кивает убежденно. Собирается шутить про Джойса сам: — Заходит как-то Джойс после работы в бар и говорит, что написал за целый день всего шесть букв. А бармен ему отвечает: «Но, мистер Джойс, для вас это очень хороший результат». И тот — ему: «Да, но я не помню, в каком эти буквы порядке!» А ты хотя бы помнишь. Можешь продолжить, мол, вся литература о свободе, вот, например, в пьесе Островского… Хотя у него вышла какая-то сомнительная свобода, по-моему.       Тим улыбается и молчит. Ковыряет пальцами страницы тетради. Царит тишина: он замечательный собеседник.       — Знаешь, — вспоминает Стах, — один итальянец задался Катерининым вопросом в пятнадцатом веке. Только он не с обрыва бросился, а придумал орнитоптер, парашют и воздушный винт.       — Что такое орнитоптер?..       — По-русски: «махалет». Типа такой аппарат для полета по принципу птицы, — Стах показывает птицу руками, как в театре, только без теней. — А воздушный винт в вертолетах применяется. Вон сколько всего может сделать один человек, если с обрыва не бросится.       — То был да Винчи, таких — один на тысячелетие.       — А Эдисон, Тесла, Франклин, Лемельсон и Лэнд так, мимо проходили? И братья Райт со своим самолетом — подумаешь, никакой поэзии.       — Ты драму сравниваешь с жизнью?       — Не со смертью же. Кстати, Добролюбов написал, что «Грозу» сложно назвать драмой, потому что главной преступнице сочувствуешь. Она еще и единственный «положительный» герой. Кранты.       — Почему «преступнице»?       — А что она, святая?       — Она, скорее, отчаявшаяся…       Стах сбавляет тон и говорит спокойней:       — Нет такого отчаяния, чтобы ему стоило поддаться. «Темней всего перед рассветом».       — А если он не наступает?       — Наступит, — убежден Стах. — Даже если «гроза». Тучи разойдутся, а тебя не воскресить.       Тим замолкает, листает тетрадь, залитую арабской вязью. Стах веселится:       — А ты не левша?       Тим странно тушуется и мотает головой.       — Ладно, давай напишем твое сочинение. О свободе.       — Только без имен.       — Даже без да Винчи?       — Арис…       — Я шучу. Какой-то ты серьезный. Как тебя по отчеству?       — А что?       — Буду звать тебя длинно.       — Зачем?..       — Я сейчас начну гадать, если ты не скажешь. Гадать — это от слова «гадость», чтоб ты знал.       — Чего?..       — Александрович? Сергеевич? Васильевич? — и выразительно смотрит — на Тима в ужасе.       — Алексеевич…       — Вот сразу бы. Что ты, Котофей Алексеич, так много паришься?       Стах садится на излюбленное место — не свое — и кивает Тиму, чтобы тот поторопился. Тот, конечно, никуда не торопится. Приземляется рядом. Когда Стах наклоняется к нему по близорукой привычке, он отодвигается.       — Ты можешь еще уйти в соседний кабинет.       Тим без охоты делит личное пространство.       Стах пытается угомонить пульс и дышит пару секунд горчащей сладкой свежестью, свыкаясь. Если бы можно было запереть север во флакон, он бы пах Тимом.       Стах добивает, просто чтобы добить:       — Хочешь неловкий комплимент твоему одеколону?       — Что?..       — Что? Опять не смешно?       — Н-нет.       — А я стараюсь.       — Может, слишком?..       — Я по-другому не умею.

III

      Тим заканчивает пространным поэтичным заявлением: «Разве свобода в том, чтобы избавиться от муки? От муки совести, от бремени греха... Спросите за меня, я так и не нашел ответа».       Кстати, пишет-таки он рукой.       Стах предлагает физику. Тим почему-то не соглашается. Тогда он спрашивает у него:       — А ты придешь в четверг?       Тим пожимает плечами.

IV

      И в четверг не приходит. Может, он и в понедельник не хотел. Может, он собирался сказать, что все вот это вот — плохая идея.       Не понимаю, как тебя понимать. А.       Наверное, я для тебя, как физика для меня. Т.       Давай я помогу тебе с физикой, а ты мне — с тобой. А.       Нет. Т.       Помнится, ты еще сказал, чтобы я не подходил «никогда». Я подожду. А.       Кажется, ты слишком стараешься. Т.       Упорство никогда меня не подводило. Я терпеливый. А.       Хорошо, терпи... Т.       Жду тебя по понедельникам и четвергам. А.

V

      Тим замолкает. Книга лежит, пылится на полу. Стах убирает ее на полку. Как будто теперь все это стало слишком личным. Среди учебников замирают «Три товарища». Стах смотрит на них с тоской.

VI

      На следующий день Стах кладет книгу обратно на пол. Вдруг Тим потеряет? Уже через минуту пишет: «Может, нам нужен третий?» — и ставит обратно.       Кажется, мне много одного тебя... Т.       Но ты меня нашел. Будешь моей физикой. А.