Зашей мою душу

Лондон. 1885 год.

      Серые улицы Лондона были покрыты мраком, высокие чёрные фонари освещали части тротуара, стеклянные витрины магазинов, по которым мелодично бились капли осеннего дождя, тихий вой ветра был дирижером в то время, как мигающая лампочка издавала звуки музыкального треугольника, используемого в оркестрах.       За городом, ближе к густым лесам, земельные участки были заняты поместьями, более просторными, нежели маленькая квартира в невзрачном Лондоне. В начале импровизированного городка находится трёхэтажное здание, сооруженное из серого камня, обустроенное колоннами и большими стрельчатыми окнами, через которые можно рассмотреть всю комнату, только, если они плотно не закрыты атласной тканью. Балкон выходил с парадной стороны дома, стены которого обвивала намокшая виноградная лоза, служа зеленым мазком на этом сером полотне. Двускатная крыша с многоступенчатой кровлей помогала содержать людей в тепле и уюте, не давая шалостям природы попасть внутрь. Низ был украшен цоколем, аккуратно выложенным из мелких камушков, воздавая впечатление мозаики. Расстояние между зданиями было довольно-таки большое, поэтому чаще всего на оставшемся участке земли были выстроены конюшни и винные погреба, чтобы удовлетворить желания хозяев.       Дом принадлежал графу Саймону Мюгкольскому и его жене - графине Анне. Этих людей уважали, они были как пример честности и справедливости, ведь их работа заключалась в собирании штрафов и налогов с местного населения, выполнение которой было удостоено похвалы от самого короля. В ряд было выстроено множество претендентов на заключение брачного договора между их будущими детьми. Считается гордостью, если дочь выходит замуж девственницей: девушка не опозорит свою семью и будет верна своему мужу до конца своих дней. Что касается сына, то от него требовалось не такая большая ответственность, всего лишь нужно уметь руководить унаследованным семейным делом.       Весь дом наполнился слухами, что Анна носит под своим сердцем еще одну жизнь, но, к сожалению, эти сплетни были всего лишь словами, ведь детей графиня иметь не может. Женить несуществующего ребенка будет невозможно, а это значит, что любые договорённости и помощь в неожиданном банкротстве не будет оказана никем. — Милый, что мы будем делать? — спросила женщина, утирая слезы шелковым платком, — Это всё моя вина! — Мадам, не вините себя, — вступился дворецкий, сажая Графиню на мягкий диван и отдавая в руки травяной отвар. — Успокойся, Анна, мы можем взять ребёнка с улицы, — нахмурился Саймон, сжимая в руках справку. — Ох, милый, ты видел цвет наших волос? Блондинов очень редко встретишь на улице, тем более бездомных.       Именно это было проблемой, доставляющей больше всего хлопот: в этом мире власть была у темноволосых, люди с волосами посветлее встречались крайне редко. Увидеть их на улице так же будет подобно тому, как герцог в трезвом виде заговорит с облезлой дворнягой. — И у меня нет желания водиться с этими отребьями! — крикнула золотоволосая, — Жалкие людишки, у которых даже денег нет на кусок хлеба! — Замолчи! — рыкнул мужчина,— Мне всё равно, что они могут, а что нет, если мне на глаза попадётся такой ребенок, то никто не остановит меня, — произнес он, — Если надо будет, то мои руки будут в крови, и весь мой род покроется красными пятнами, но дитё должно быть!       В голове чётко собирались пазлы для дальнейших действий в заполучение ребенка. Семью Мюгкольских благотворят, не зная самого главного: граф и графиня презирают любого человека, который ниже их по статусу. Любое касание наемных рабочих вызывало отвращение, возмущенный крик всегда трудно сдерживать, особенно, если на дорогой ткани пышного платья остались следы черной земли. Но они должны показывать, что лишены всех отрицательных качеств, они идеальны. Да, идеальны, и ничто больше!       Осень сменялась на зиму, и сейчас каждый уголок Лондона был укрыт белым покрывалом, ночью освещая улицу ярче обычного. Спокойный городок постепенно начал утопать в суете, витрины магазинов были закрыты разноцветными фигурками, ели были наряжены в свои белые шубки, которые полностью закрывали иголочки. Рождество было не за горами, это празднество появилось отнюдь недавно, но к нему всегда подходили ответственно. Всё должно блестеть и кричать о том, что скоро будет настоящее торжество!       Во всех домах комнаты были заполнены ароматом хвои, и большое вечнозеленое дерево мирно покоилось в гостиной, украшенное разными хрустальными игрушками, которые расписывались вручную и стояли целое состояние, так же на зеленых ветках висели бусы, служа еще одним аксессуаром.       Не менее важное значение уделялось оформлению комнат, террасы и входной двери. Для этого праздника почти на каждой тумбе стоял железный подсвечник с позолоченным горлышком и ярко зажжённой восковой свечой. Плетёные венки висели на двери, украшенные колокольчиками и красными лентами, так же, тропинки ведущие к входу в дом, были прибраны от снега, чтобы хозяева спокойно передвигались по своей земле. — Марта! Ты уже приготовила блюда? — кричала графиня, смотря на падающий снег через замёрзшее окно. — Да, мадам. Присаживайтесь, скоро всё будет подано, — женщина в белой одежде поклонилась и вернулась на свое рабочее место.       Анна тяжко вздохнула и прошла к праздничному столу, попутно поправляя белоснежную скатерть, немного помявшуюся с краю. Тяжелый груз свалился на хрупкие плечи, что же ей делать? Где достать ребенка? Такие вопросы всегда метались в голове у графини Мюгкольской, лишая ту права на сон. Поморщившись от туго затянутого корсета, женщина села с краю стола, ожидая своего мужа. Врач, который вынес такой вердикт, покинул страну, что было невероятным облегчением.       Граф спустился через двадцать минут с табачной трубкой во рту, он аккуратно обошел ёлку и отодвинул свой стул в центре стола. Саймон видел, как его женщина терзает себя, как сильно бьётся в конвульсиях от своей безвыходности. Их брак был редкостью в эти года, в том плане, что женились они по любви и до сих пор держат свои сердца в плену. Он накрыл женскую руку, немного сжимая её, чтобы оказать поддержку своей жене. — Всё будет хорошо, любовь моя, — шептал мужчина, поднося к губам кисть с золотым браслетом, подаренным им на тридцатый день рождения, — Марта, неси еду!       Стол накрывался в течении нескольких минут: блюда постепенно занимали свое место, слуги разливали вино по бокалам и зажгли свечу, стоящую в центре стола. Настало время молитвы и комната наполнилась мелодичным шепотом, смешиваясь со звуками серебряных колокольчиков на ёлке. — Аминь, — прошептала Анна, перед тем, как приступить к еде.       Прежде, чем острозаточенный нож коснулся сочного мяса, входная дверь открылась настежь, глухо ударяясь о стену. Немного раздражённый граф взглянул на нарушителя их покоя и удивленно застыл, внимательно всматриваясь в вечерних гостей. — Маркус, где нашёл это дитя? — удивленно проговорил Саймон, поднимаясь со стула и направляясь к маленькой девочке. — Дорогой, стой! — крикнула графиня. — Не прикасайся, она может быть чем-то больна. — Сэр, девочка стояла под навесом в городе, — начал дворецкий, присаживаясь возле белокурой малышки,— Это судьба, сэр! Ваши молитвы были услышаны!       Маленький ребенок стоял весь сжатый, словно котенок среди стаи злых псов. Эти люди были ей незнакомы, девочка сразу же почувствовала страх и потребность в маминых объятьях. Нижняя губа задрожала, ладошки сжали порванное пальто, и детский крик вырвался наружу, вместе с солеными слезами, которые бесконечным потоком стекали по грязным щекам. — Мама, я хочу к маме! — рыдало дитё, разворачиваясь к дверному проходу, как вдруг оказалась на руках дворецкого и перед красным носиком закрылся путь в прежнюю жизнь — Вымойте до блеска, чтобы не было даже пылинки на этих волосах, — приказала Анна. — Позже позовем врача, чтобы осмотрел эту девчонку, — Есть, мадам! — горничные взяли брыкающегося ребенка и понесли наверх. — Маркус, кто ее родители? — спросил граф, выпуская дым из легких,— Им хватит материальной компенсации? — Боюсь, что нет, сэр. По слухам, они очень дорожат своим ребенком, пусть и бедны, — сразу же ответил дворецкий, вспоминая, как женщина оставила девочку и босиком побежала в ближайшую пекарню. — Очень жаль, — вздохнул Саймон,— Убить. Всех до единого, это дитё отныне наше. Чего застыл? Выполнять!       В седой голове не промелькнуло ни капли сомнений, и Маркус Берк вышел из дома, направляясь к тому закрытому магазину, возле которого подобрал девочку. Дворецким он работает вот уже тридцать лет, сейчас его уже не назовешь молодым пареньком готовым выполнять каждый каприз, но и беспомощным дедом язык не поворачивается. Мужчина всегда был предан роду Мюгкольских, спокойно убивал их конкурентов и щадил союзников, даже сейчас он не боится потратить пару пуль из своего револьвера, чтобы избавить мир от бездомного отребья.       Снег падал большими хлопьями, полностью закрывая улицы, летел в лицо, оставался на очках, но даже в таком размытом состоянии можно разглядеть, как двое человек оббегают каждый уголок заснеженного Лондона в поисках своего ребенка. Берк уверен, что они ищут именно ребенка, ведь эти длинные, густые блондинистые волосы он не забудет никогда.       Как только женщина увидела мужчину, она сломя голову подбежала к нему, с застывшими слезами на лице. — Простите, Вы не видели девочку? У неё волосы, как и у меня, такие же светлые, старое коричневое пальто, — тараторила она, захлебываясь в слезах. — Дорогая! — к ней подбежал взрослый мужчина в ободранный штанах и в чёрной облезлой рубахе, — Вы не видели девочку? Маленькая, со светлыми волосами, глаза карие, пальто… — У вашей дочери будет лучшая жизнь, — начал Берк, доставая револьвер из сумки, — Поэтому просто исчезните.       Громкий выстрел смешался с женским криком, и пусть в это Рождество родился Иисус, но были убиты ни в чем не повинные люди, слезы которых все так же стекали на замерзший асфальт.       Лейла и Джудо Хартфилии, именно так звали жертв, которые, сломя голову, искали своего единственного ребенка. Именно для своего чада Лейла терпела все унижения и приносила домой хлеб, чтобы ее дочь была сыта, ее Люси, любимая, невинная Люси. Пусть они были бедны, но были счастливы до самой смерти.       Круто развернувшись на пятках, Маркус поправил свою цилиндрическую шляпу и с тихим свистом направился в сторону дома его хозяев. На преступление как всегда закроют глаза, ведь никому неизвестные бродяги в этом мире ничего не стоят. Левая нога начала неприятно ныть, и Берк в сотый раз пожалел о том, что забыл взять с собой свою трость, которая служила ему верой и правдой на протяжении долгого времени. — Сегодня сплошные разочарования, — прокряхтел Берк, прежде чем выйти из города.       Анна сидела на просторной кровати и осматривала девочку, стоявшую напротив графини. Кожа была шелковая, словно ее оберегали от каждой пылинки, волосы были точь-в-точь, как у неё и графа, всё складывалось куда нельзя лучше. — Как твое имя, дитя? — спросила женщина, проводя рукой по маленьким плечам. — Л-люси, — шмыгнула девочка, вытираясь правой рукой.       Графиня сморщилась и поняла, что эта девчушка понятие не имеет про значение слова «этикет». Сколько сложностей их ожидает впереди, нужно менять мир этого ребенка, переворачивать его с ног до головы. Анна неотрывно наблюдала, как Люси рассматривает гостевую комнату, с осторожностью дотрагиваясь до деревянных тумб или большого зеркала, обвитого железной рамой. Тоненькими пальчиками она проводила по резьбе на дереве и с интересом касалась кружева на простыне, которой укрыта чистая постель. Хотя, женщина не будет спорить насчет красоты этого дитя: она может поставить всё своё состояние на то, что сможет воспитать настоящего лебедя из этого утёнка. — Хорошо, Люси, имя неплохое, — наконец ответила графиня, поднимаясь с кровати и разглаживая складки на своем платье,— Отныне, мы твои родители, — дверь закрылась, прежде чем детский плач эхом разнесётся по комнате,— Присмотрите за ней, накормите, на завтра вызовите врача и швею, — раздала поручения Анна и спустилась вниз.       Граф сидел за столом, с восторгом слушая подвиги Маркуса. Красная жидкость постепенно пополняла пустой бокал и вновь исчезала в человеческом организме. Саймон знал, что судьба будет благосклонна к ним и оставит его маленькое преступление в далеком прошлом. Сегодня Рождество, а это значит тайна их семьи станет известна. Вскоре все узнают, что в их доме любящие родители скрывали свою единственную дочь. — Что думаешь? — ухмыльнулся мужчина, когда жена села за стол. — Будет много проблем с её воспитанием, но всё это исправимо. Девочку зовут Люси, и надо сделать так, чтобы обращалась к нам, как к своим родителям, — вздохнула Анна, делая глоток вина. — Всё это я предоставляю Маркусу, кроме воспитания, этим займешься ты, любовь моя, — огласил Саймон, с наслаждением попробовав кусок сочного мяса.       Зеленые глаза утомительно прикрылись, и женщина лишь кивнула в знак согласия, не в силах вымолвить слов. На следующий день врач осмотрел девочку и без колебаний заявил, что детскому организму ничего не угрожает. Анна не расспрашивала, как дворецкий смог заставить Люсьену называть их отцом и матерью, но раз смог, то остальное не важно.       Женщина понимала, что полюбить этого ребенка будет невозможно, к ней проявлялось больше отвращения, нежели любви или жалости. Конечно, графиня хотела своё дитя, которое будет её вылитой копией, а не эту бездомную девчушку. Люси приносила одни лишь проблемы: из-за того, что она не привыкла носить туфли, которые сильно уплотняют ступню, девочка часто рвала платье графини, наступая на шлейф, после чего всё, что было ниже щиколотки, полностью вычеркнули из гардероба Анны, внося платье до лодыжки.       Пышные юбки с многочисленными складками, воланами и каймой, заменили шмизы — туники из муслина и тонкого льняного полотна, чтобы выйти на улицу графиня Мюгкольская надевала на себя длинное пальто из шерсти, дабы тело не замерзло. Слава Богу, Люси уютно чувствовала себя в предоставленной одежде, хотя иногда капризничала насчет платьев, которые переплетаются с шерстяными волокнами: они создавали неприятный дискомфорт бледной коже ребенка. Чуть позже оказалось, что шерсть носить нельзя, потому что она вызывает раздражение на теле девочки, поэтому всю одежду в гардеробе сразу же заменили, в то время как Анна пила чай с травами для успокоения, а граф целыми днями пропадал на своей должности, полностью отдавая себя работе. Женщина была благодарна, что слуги покорно выполняют все приказы, стараясь не разочаровать хозяйку сильнее. Время пролетело незаметно, года были словно стая птиц, пролетали с невероятной скоростью. Наконец пришла весна, возвращая Лондону разноцветные улицы. Графиня не выходила со своей названной дочерью из дома, решая заняться воспитанием Люси, как человека из высшего общества.       Сначала Анна уделила внимание осанке девочки. Женщина знатного рода должна ходить без единой горбинки, смотреть на всех с высоко поднятой головой, дабы склонить ее, нужно встретить человека, у которого титул выше собственного и беспрекословно выразить свое уважение. С виду очень легкое занятие, но позвоночник начинает ужасно болеть, когда постоянно стоишь ровно. Люси терпела до последнего, но лишь, когда эта боль будет сравнима с адскими муками, она могла позволить себе немного согнуться, за что сразу же была наказана шамбоком — коротким кнутом, который раздирал кожу при сильном ударе. — Больно, мама! — крикнула девушка, хватаясь за плечо. — Молчать! Выполняй всё, как положено и не повышай свой мерзкий голос! — сказала Анна, нанося удары по спине и рукам.       В этот момент Люси поняла, что безболезненно пройти уроки она не сможет, поэтому с крепко стиснувшими зубами блондинка повторяла всё вновь и вновь, постоянно проигрывая в этой битве и содрогаясь от резких ударов укороченного кнута. Девушка плакала, захлебывалась в своих слезах, когда у Анны кончалось терпение, каждый взмах шамбока рвал хлопковую ткань платья, оставляя на теле многочисленные кровоподтёки.       По ступенькам кареглазая не смогла подняться без посторонней помощи. Слуги были враждебно настроены к Люси, поэтому на постоянную поддержку она рассчитывать не могла. Двери в её комнату были открыты, и через окно можно разглядеть чудесный день с чистым, голубым небом и ласковым солнцем, которые исчезали за темными шторами. Блондинка добралась к своей кровати, которая была построена из красного дерева с красивой резьбой знаменитого мастера. Спина ужасно болела, поэтому девушка легла на живот, вытирая выступившие слезы.       В этом доме Люси уже находится больше восьми лет, но она всё ещё помнит, как Берк в слезах рассказал, что в младенчестве её украли у родителей и скрывали, не давая шанса найти утерянного ребенка. Пусть дворецкий описывал похитителей, как злых и бесчестных злодеев, но на самом деле в голове всплывает образ женщины, которая нежно улыбалась и каждую ночь пела колыбельные, лаская слух своим голосом, одна из них до сих пор звучит в голове девушки. В свои тринадцать лет она до сих пор помнит, как какой-то мужчина рассказывал ей сказки на ночь, дрожа от холода, чего не делал Саймон, было бы большим чудом, если граф вообще переступит порог этой комнаты. Люси счастлива вернуться к себе домой, но те воспоминания греют душу куда больше, чем улыбка ее матери.       Спустя время, Маркус принес девушке заживляющую мазь, чтобы обработать полученные раны. — Леди Люси, сегодня Вы сильно разозлили мадам, — начал дворецкий, нанося мазь вдоль лопаток. — Н-нет, я просто, — блондинка запнулась, — Д-да, наверное, Вы правы, Маркус, — выдохнула девушка, морщась от неприятных ощущений. — Вам не обязательно обращаться ко мне с уважением, — произнес Берк, закрывая банку,— Видимо, будет очень трудно носить корсет с такими ранами, не забудьте спуститься к ужину.       Комната вновь опустела, и карие глаза устремили свой взор на высокий потолок с грязно-белой шпаклевкой. Спина ужасно болела, ныла во всех пострадавших местах, девушка подняла руку, всматриваясь в красные пятна, оставленные шамбоком. Из груди вырвался тяжелый вздох, и Люси поднялась с кровати, оставляя своё тело практически обнаженным, аккуратно вешая порванное платье на деревянный стул, которое обязательно будет зашито, но только немного позже. Видимо, к ужину нужно будет спускаться в шмизе, которую так любезно предоставила швея в свой последний визит. Туника была свободной, только тело всё равно содрогалось при любом контакте со спинной кожей. Держать осанку стало намного труднее: образовавшиеся складки на спине неприятно сдавливали кровоподтеки. Ступни ног вновь стали узниками ненавистной обуви, и с гордо поднятой головой Люси спустилась вниз.       Высокие ступеньки, укрытые ковром, сразу же выводили человека в гостиную. За столом свои места заняли хозяева дома, недавно поставленная пища ожидала лишь их дочь.       Анна грозно взглянула на опоздавшую девушку, которая поклонилась в знак извинения и села напротив графини. Стул издал неприятный скрежет, и женщина раздраженно вздохнула. Слава Богам, молитву Люси успела выучить и с этим не возникало проблем, в отличии от правил поведения за столом. Тишина постоянно нарушалась чавканьем, громкими ударами столовых приборов и ужасно неприятным звуком, когда нож задевал фарфоровую поверхность тарелки. — Надо есть тише, — сделал замечание граф, поправляя салфетку на груди.       Блондинка неуверенно кивнула и старалась вести себя немного спокойней, но мало чем такие изменения отличались от её предыдущих действий, ведь раньше приемы пиши проходили в её комнате, в одиночестве. Графиня Мюгкольская сдержанно сжимала у себя в руке железную вилку и после ещё одной грубой ошибки, схватила кнут, с силой ударяя по тонкому запястью. От такого действия Люси дернулась, опрокидывая вино на обеденный стол, полностью окрашивая белую скатерть в фиолетовый цвет.       Девушка вновь почувствовала эту резкую боль, она тихо расплакалась, не в силах сдержать скопившиеся в уголках глаз слезы, с силой прижимая к себе окровавленное запястье. — Анна! Ты могла оставить шрамы на ее теле! — грозно крикнул Саймон, отбирая шимбок у женщины, — Смотри, что ты повлекла за своими необдуманными действиями! Воспитывай любыми способами, только без насилия, сама же понимаешь, что замуж с такими повреждениями она выйти не сможет. — Прости меня, дорогой, — тихо прошептала графиня, склоняя свою светлую макушку,— Такое больше не повторится, а ты, — зелёные глаза загорелись яростным пламенем, — быстро в комнату.       Люси с силой закусила свою нижнюю губу, кратко кивнув, направляясь в сторону своих четырёх стен. Кровь никак не желала останавливаться и на пару секунд, ведь на этом участке тела женская кожа очень нежна, и удар с такой силой может с легкости разорвать кожные покровы.       За блондинкой пошел дворецкий и сразу же оказал первую помощь. Казалось бы, этот человек умеет всё! Готовить, стирать, убирать, помогать в изучении языков, давать совету по прочтению книг, которые Люси безумно любила, но Маркус был лишён человечности, чем очень пугал нового члена семьи.       Запястье было зафиксировано давящей повязкой, но, если кровотечение не остановится, придется вызвать доктора. Позже граф настоял на полном осмотре своей дочери. Врач приехал через несколько минут после звонка, ему не хотелось подвести уважаемого графа Мюгкольского. — Ох, деточка, где же ты так поранилась? — спросил мужчина с еле заметной сединой,— Еще чуть-чуть, и на столь молодом теле остался бы шрам, но тебе повезло, что поранилась ты не так уж серьезно. Можно сказать, поверхностно. Больше у тебя нет ран, ушибов? — спросил мистер Беркер, приподнимая длинную ткань шмизы. — Что Вы делаете? — возмущенно крикнула Анна,— Дорогой, это возмутительно!       Графиня старалась сделать всё, чтобы присутствующим не открылась спина девушки. Женщина даже представлять не хочет, какое выражение лица будет у её мужа. — Мадам, я просто выполняю поручения графа, — успокоил Анну врач. — Какое хамство! — бросила графиня, подбегая к своему мужу,— Дорогой, Люси лишь запястьем поранилась, сам же видел. — Мистер Беркер, это уже лишнее, — ответил Саймон после секундной паузы,— Спасибо Вам за помощь. — Раз Вы так говорите, — произнёс доктор, закрывая свой чемоданчик,— Был рад помочь, — чёрная цилиндрическая шляпа слегка приподнялась, и мужчина покинул комнату в сопровождении графа.       Саймон провёл врача к двери, не переставая благодарить столь нужного человека в этом мире. В глазах мужчины отражалась злость на столь безрассудную жену и на её действия. Когда доктор покинул порог дома, граф резко повернулся на пятках, прихватывая Анну в их совместную комнату. — Запомни то, что я тебе сейчас скажу, — прорычал мужчина, смыкая пальцы на руке женщины,— Хочешь бить? Бей! Забудь, что я сказал тогда за столом, но, если на теле Люсьены останется хотя бы один шрам, я тебя живьем закопаю, поняла?! — Д-да, — прошептала Анна, вглядываясь в зелёный фрак мужа. — Хочется тебе или нет, но это наша дочь, и завтра, надеюсь, обойдется без скандалов, — сказал Саймон и поправил свою рубашку, перед тем как с трубкой выйти из комнаты.       Графиня пыталась унять своё разбушевавшееся сердце, её мужчина никогда не разговаривал с ней в таком тоне, никогда не оставлял синяков на её теле, граф просто не позволял себе этого! Всё из-за этой дрянной девчонки! Лучше бы ей быть послушной в следующее занятие, потому что Анна будет строгим учителем.       Утро следующего дня было не самым лучшим моментом в жизни Люси: с кровати её подняли при помощи холодной воды, горничные, не давая девушке и пискнуть, силой затянули корсет на её талии, вызывая тихий девичий писк. Недавние раны вновь давали о себе знать, и тело сковывало все движения, чтобы немного облегчить боль. Графиня ожидала свою дочь на первом этаже, когда тихий стук низкого каблука стал громче, в гостиной показалась сжатая блондинка. Анна отодвинула стоящий возле нее стул, жестом приказывая занять предоставленное место.       Люси аккуратно выполнила просьбу своей матери, стискивая зубы из-за кружева, которое впилось в недавние кровавые полосы, оставленные на хрупком теле. Перед ней были поставлены блюда и столовые приборы. — Твоя задача на сегодня — это изучить правила поведения за столом, начни с салата, — сказала графине, кнутом подвигая тарелку зелени.       Ладони вспотели от волнения, начали дрожать, но всё же девушка взяла вилку и принялась накалывать овощи. Не успев поднести пищу ко рту, рука была остановлена жгучей болью в районе пальцев, Люси заскулила, отбрасывая железку. — Не сгибайся, когда ешь, — сделала замечание Анна,— Ещё раз.       Постепенно блондинка начала дергаться от любого движения графини и старалась не пользоваться своей раненой рукой на этом занятии. На первый взгляд Люси всё делала верно: ела бесшумно, не сгибалась, правильно держала в руке столовый прибор, но даже так кнут постоянно оставлял красные разводы на тонких пальцах. Внутренний голос кричал от столь сильной боли, органы постоянно переворачивались, прозрачные слезы капали на бархатную ткань и в один момент силы не хватило даже поднять вилку: рука онемела от постоянных ударов. — Ешь, — спокойно сказала графиня, — Ешь, Люси! Почему ты сидишь?! — возмущенно закричала Анна, нанося многочисленные удары в область рук, — Непокорная девчонка, как ты будешь вести себя при гостях?! Ешь мясо! Давай же! — когда шимбок оставил свой след на лопатках по дому громко прошелся девичий вой.       Люси как ошпаренная вскочила со стула, отбегая на безопасное расстояние, захлёбываясь в собственных слезах. Пораненные кисти девушка спрятала за спиной, стараясь слиться с красной стеной. — Ах, ты… — Мадам, постойте! — закричала горничная,— Если Вы продолжите, то у леди Люси останутся глубокие раны, выпейте лучше травяной отвар, — добродушно улыбнулась женщина, отдавая Анне кружку. — Пусть Маркус осмотрит её, — приказала графиня, садясь за обеденный стол.       Всё тело жгло, мурашки табуном пробегались по коже, всё было размыто из-за потока соленых слез, казалось бы, всё пройдет, всё излечимо, но Люси понимала, что ни одна мазь не сможет стереть эти воспоминания из её памяти.

Если боль мучительна, она не продолжительна, а если продолжительна, то не мучительна. Цицерон Марк Туллий