it's not living (if it's not with you)

«мне тебя не хватает»

— Ты сегодня с нами? — интересуется Хёк, закидывая на плечо кожаную сумку от Prada из последней коллекции. — Нет, мне нужно вернуться домой. Дела, — сухо отвечает Чонгук, не обращая внимания на многозначительный взгляд напротив. Все должны были уже привыкнуть к тому, что он никогда не собирается с ребятами из их компании, не ходит на after-party после показа и на очередные бессмысленные попойки. Но те до сих пор упорно продолжают его приглашать на эти ненужные и бесполезные для него сборища. Зачем?! — Интересно, что у тебя за дела такие, из-за которых ты всегда отказываешься от такой возможности? Ты же понимаешь, что частично твоя карьера зависит от такого, как ты будешь контактировать с тем или иным Модным домом? Надеюсь, это того стоит, раз ты постоянно исчезаешь. — Стоит, — бросает напоследок Чонгук и выходит из отеля, в надежде, что через несколько часов он уже окажется дома, в своей постели, рядом с ним. Хотя насчет последнего, он все-таки не уверен. Темноволосый юноша ничего не отвечает, провожая удаляющуюся фигуру взглядом полным непонимания. Он никогда не мог разгадать его мотивов, целей и намерений, чего добивается. Для него до сих пор является загадкой то, как он оказался в модельном бизнесе, хотя в этом совершенно не заинтересован. Для чего тратить свою жизнь на постоянные разъезды, вечные диеты и недовольство начальства, если так не нравится этим заниматься? Да, им восхищаются, его любят и боготворят, твердя на каждом шагу, что он высококлассная и перспективная модель, что перевернет этот мир, подстроит под себя, ставя каждого на колени и прося о большем. Возможно, ему хочется также, блистать и быть всеми обожаемым, но только не таким несчастным. Это заметно невооруженным взглядом, и никто так до конца и не понял, что же скрывается за маской равнодушия и хладнокровия, что представляет из себя этот человек, сделанный из закаленной стали. Есть ли у него слабости? Испытывает ли он хотя бы какие-то чувства или бежит от них? Непонятно. Единственное, одно знает наверняка, без каких-либо сомнений, что тот не изменит себе, будет делать так, как решил сам и никак иначе. Возможно, его можно понять, но сейчас нет. Все привыкли, что тот не особо внедряется в их жизнь, полную роскоши и удобств, лишь выполняет свою работу и ничуть больше. Но это неправильно. Потому что на одной красоте, красивой мордашке и подтянутом теле, он долго не продержится, как бы не старался. Этот бизнес слишком шаткий, как карточный домик, и нужно хвататься за любую возможность, даже самую мизерную, лишь бы быть постоянно желанным, востребованным и оставаться на плаву. Но того видимо это не особо заботит. А жаль. Усмехнувшись своим же мыслям, парень, не посмотрев больше в сторону брюнета, что отдалился уже на достаточно большое расстояние, направляется к припаркованному около отеля лимузину, что оплатили спонсоры показа.

— —

Снова самолет, несущий в даль, снова толпа незнакомых людей и бесконечное одиночество. И порой так хочется затеряться среди этих лиц, чтобы наконец что-то изменить в своей жизни, стать другим, потому что так он уже больше не может. Внутри будто сожжены мосты, внутри будто бушует ураган, превращая когда-то устойчивый город в пустоту, на которой после даже не вырастут колючие кактусы, внутри просто сплошное «ничего», и от этого хочется так удавиться. Просто, наверно, он больше не может так. На телефоне вновь ни одного пропущенного звонка, которого так ждет одинокое сердце, вновь нет таких долгожданных сообщений, которые хочется получать каждый день по несколько раз, чтобы улыбаться влюбленным придурком, нет ничего. Там пусто уже несколько лет, что он уже даже позабыл, каково это, чувствовать чье-то присутствие на ментальном уровне, узнавать простое «как дела» и говорить «я скучаю». Потому что на том конце, наверно, больше уже никогда не ответят, на том конце будут продолжать возвышаться прочные бетонные стены, что совсем скоро будет уже невозможно достучаться до абонента, что так умело им манипулирует. Перед самой посадкой он отправляет на заученный наизусть номер домоработника «буду дома через шесть часов» и откладывает телефон куда-то в чемодан, понимая, что он ему все равно не понадобится. Бессмысленная вещь. Через небольшое окно самолета проносятся пушистые облака, напоминая сладкую сахарную вату, которую он так любил в детстве. И возникает безумное желание открыть это окно и прикоснуться к воздушному облаку руками, чтобы ощутить меж пальцев эту белоснежную вату, и вспомнить былой вкус своих лучших лет жизни, где он был просто счастливым маленьким мальчиком, мечтающем о слишком многом. Глупый ребенок. Вернуть бы себя в то время, чтобы рядом нашелся кто-то и объяснил, что в жизни все не бывает так красочно, что не бывает вечного счастья, людям свойственно разбиваться о скалы и залечивать после свои раны, в надежде, что после обязательно все будет хорошо, только так не бывает. После ничего уже нормально не бывает. Нельзя выжить от сильного удара, можно лишь продолжать существовать. Но есть ли в этом какой-то смысл? И вот дорога домой уже не кажется таким долгожданным и желанным событием. Потому что там снова мрак, там снова отягощающая атмосфера, что ложится тяжелым грузом на его уставшие плечи, ему невыносимо быть там, и даже когда-то былые сильные чувства, не позволяют чувствовать что-то другое помимо ощутимого напряжения и скорби, в которую погружен весь дом. Даже смех и шутки Джина, даже его яркая улыбка, не помогают ему чувствовать себя иначе, и видеть в этом удрученном помещении что-то большее, чем просто каменное строение и несколько огромных окон. Он никогда не приезжает вовремя, хотя каждый раз обещает и просит поверить, что именно в этот раз он постарается быть в указанное время. Однако вновь внезапная идея пройтись по улицам родного Сеула кажется замечательной, вместо того, чтобы быть зажатым в тиски в собственном пентхаусе. Потому что там никого не заботит, когда он возвратится и, наверно, никто даже не заметит, что его самолёт давно приземлился и он знатно опаздывает. Плевать. Здесь каждая улица пропитана воспоминаниями, что так дороги юному сердцу, словно, они часть его израненной души, и он безумно жалеет, что все кануло в никуда, растворившись в серости городской суеты, что давит на виски так, словно зацепило обрушившимися со скалы острыми камнями, впивающимися намертво в кожу. Но он продолжает улыбаться сквозь поволоку горьких слез, что превратили его чёрные очи в сплошное море, безграничное и одинокое, но это сейчас неважно, главное, что сердце продолжает также бешено на все реагировать даже спустя года. Магия человеческого мозга, действительно. Улыбка не покидает его раскрасневшегося лица после потока слез, только, грустные глаза не могут выдать что-то иное, кроме этого, отражая душевное недомогание открыто для каждого, хотя это лишнее, и можно было бы справляться с этим самому, не привлекая никого. Но проходящие люди вокруг смотрят с каким-то сожалением и непонятной ему поддержкой, только, нужна ли ему? Разве после этого он сможет почувствовать себя иначе? Нет. Тщетные попытки. На Сеул плавно опускается глубокая беззвёздная ночь, превращая одинокий город в таинственное пристанище для заблудившихся странников, которым сейчас и является он сам. Парадокс. Но наверно это нормально, чувствовать себя так каждый чертов раз при возвращении домой. Где уже никто больше не ждёт и не пытается любить и показывать что-то помимо убивающего его равнодушия, от которого чувствительный орган уже в клочья, будто его разорвал на куски дикий зверь, живущий с ним совсем рядом. Но можно ли любимого человека сравнивать с чудовищем? Можно, если оно изматывает израненную душу и не пытается зализать открывшиеся гнойные раны. Нет, ему не больно, просто неприятно и безумно хочется это чувство вырвать, чтобы помнить только хорошее и самое лучшее. Чонгук приезжает в пентхаус давно за полночь, но на кухне ярко говорит свет, подтверждая, что кто-то все-таки его ждёт и от этого в душе что-то теплится, только, это явно не тот, кого бы он хотел видеть через столь большое время разлуки. Он внимательно оглядывает тот же пейзаж, что и месяц назад, и мысленно улыбается, что никто даже не пытался что-то поменять за время его отъезда, желая сохранить первоначально созданную им красоту. Укутавшись поглубже в воротник чёрной кожаной куртки, юноша обходит метр за метром вокруг дома, всматривается в одинокие уличные качели, лежак меж стройных деревьев и небольшую беседку из молодого ясеня, что так отлично вписывается в весь пейзаж. Вокруг чисто, словно эти апартаменты совсем недавно построили, но на деле, тот уже живёт несколько лет, пуская свои корни поглубже в землю в надежде, что получится подольше просуществовать на этом пустыре. Подушечками пальцев плавно проходится по каменистой поверхности дома, ощущая её прочность и многовековую стойкость, строители на славу тогда постарались, выстраивая его юношескую мечту. На коже чувствуется слой уличной пыли и известняка, что пальцы даже окрашиваются в сероватый оттенок, но ему нравится ощущать собственное убежище настолько яро, будто они единое целое, которое не способно разорвать даже ядерное оружие в холодную войну. Подойдя к качелям, что так одиноко висят посреди сада, достаёт из заднего кармана чёрных джинс пачку сигарет Black & Gold, аромат которого имеет оттенок свежести и мягкости, фирменную зажигалку, подаренную коллегами за удачный показ, присаживается на мягкие сидения и просто закуривает, вдыхая поглубже едкий дым любимого лекарства. Тот обжигает легкие, заставляя жмурить глаза от дикой боли, разрастающейся с каждой новой глубокой затяжкой, и, наверно, стоит подумать о своём здоровье и, наконец, бросить убивать свою молодость, но постоянный стресс и бессонные ночи вновь затягивают в пучину вредного дыма. Выдыхая поглубже клубы едкого вещества, приподнимает голову к ночному небу, в надежде разглядеть хотя бы одну звезду и, возможно, загадать желание, которое бы непременно сбылось. А вместо этого глаза устремляются на огромное окно их спальни, где как обычно не горит свет. Он как-то совсем грустно усмехается, стряхивая пепел в темно-зеленую траву, и ему хочется верить, что тот просто лёг спать, устал от сложного дня и не смог высидеть, не смог долго ждать и просто сморило в какой-то момент. Но, знает, что это не так, знает, что тот не любит их комнату, не любит быть там и не из-за одиночества, а чего-то другого, что он до сих пор не может понять. И ужасно обидно, что тот так равнодушен к нему, где же та любовь, что грела их холодными зимними вечерами, пока утопали друг в друге ночами напролет? Куда же она исчезла? Брюнет не знает, сколько точно просидел тут, наблюдая за безмерным дыханием ночи, что давала ему надежду на будущее, которого, скорее всего, не будет. С каждым днем становилось между ними лишь хуже, обрыв увеличивался с бешеной скоростью, но ему не хотелось думать, не хотелось представлять, что когда-то это, то самое хрупкое между ними, просто исчезнет, словно «мы» и «нас» никогда не было. Чонгук не спеша заходит в дом, оставляя у порога свои новые ботинки от Saint Laurent, кидает на паркет цвета капучино спортивную сумку, чемодан и проходит вглубь, туда, где еще до сих пор горит свет и виднеется одинокая фигура за кухонным столом. Как бы это странно не звучало, но соскучился по неуклюжему Джину, что читает сейчас какой-то новый бестселлер в очках в толстой оправе и поедает испеченные им же кренделя и круассаны. Он приподнимает слегка уголки своих потрескавшихся губ, что имеют совсем нездоровый вид из-за частых затяжек, и, отодвигая стул, садится рядом, понимая, что до сих пор остался незамеченным домоработником. — Я ждал тебя немного раньше, — не открываясь от книги, бормочет Джин. В его голосе слышится легкий укор, но никакой злобы и раздражения, и за это брюнет ему бесконечно благодарен. Тот знает его как свои пять пальцев, ему не нужно что-то говорить, он понимает все и так, но все же продолжает спрашивать обо всем и указывать на его же проколы или недостатки. Возможно, иногда он все же прислушивается и пытается в себе что-то изменить, но это бывает редко, в последнее время он отпустил ситуацию и просто живет по течению. Возможно, зря. — В следующий раз пиши мне о своем приезде, когда уже будешь около дома, один толк, ты появишься тут через несколько часов. — Прости, — улыбаясь, одними губами нашептывает Чонгук. Ему правда неудобно, что заставил так долго ждать, но ему было просто жизненно необходимо прогуляться, побыть одному и подумать о многом, что не позволяет ему по ночам сомкнуть темных глаз. — Я не знал, что ты именно захочешь поесть, поэтому приготовил всего понемногу, — вставая из-за стола, говорит Джин. — Не стоило, я могу просто поесть рамён, — спокойно выдает Чонгук, замечая, с каким тяжелым взглядом смотрит на него высокий юноша. И наверно такого, он боится больше всего. — Разве модели не вечно сидят на диете и им не разрешают есть такую пищу? М? — накладывая в тарелку побольше жареной свинины с рисом, политым кисло-сладким соусом, спрашивает старший. — Я не придерживаюсь диет, — пожимает плечами Чонгук. — Когда я остаюсь один в номере, то завариваю себе острой лапши и ем, лежа на кровати. Думаю, так не делает никто в нашей компании. — Но мне нравится, в какой ты форме. Думаю, тебе не стоит худеть или что-то в этом роде, — ставя перед брюнетом большую тарелку, от которой так вкусно веет домашней едой, по которой он так давно скучал, говорит Джин. Желудок на это лишь звонко урчит, вызывая на лице домоработника теплую улыбку. — Скорее ешь, пока он не подал на тебя жалобу в суд за голодание. Они вместе смеются, по-домашнему и громко, что даже животы заболели от не особо-то смешных шуток и попыток выглядеть серьезными. Их рты не закрываются, пока они вместе поедают вкусно приготовленный ужин и разговаривают обо всем подряд, совершенно не помня о том, когда последний раз так по-семейному проводили время. Им обоим этого не хватало. После такого, казалось бы, непринужденного вечера, в легких появился глоток свежего воздуха, морского и прохладного, после которого хочется побыть в таком уюте чуть больше, чем он может себе позволить. Время перевалило уже за четыре утра, а они также беседуют и не могут остановиться. — Как он? — прекращая смеяться, спрашивает Чонгук. И того смеха будто и не было. Потому что Джин мрачнеет и не знает, что нужно на это ответить. — Я могу сказать тебе, какая погода сейчас в Антарктиде, могу сказать, сколько времени в неизвестном мне Штате, но на твой вопрос у меня нет ответа. И, наверно, никогда не будет. Я думаю, ему нужна помощь, Чонгук. Психолог или может быть какая-то дорогостоящая клиника с нужными специалистами, — не поднимая глаз на брюнета, что прожигает его сейчас своим серьезным взглядом, неуверенно произносит юноша. — С ним все в порядке, — отрезает брюнет. — Нет, Гук, с ним ничего не в порядке. Он не выходит из этой чертовой библиотеки, он не говорит со мной и не идет на какой-либо контакт. Единственное, он хотя бы берет еду, что я ему оставляю около комнаты, хотя бы не умрет с голоду. Когда вы последний раз разговаривали, м? Или хотя бы как-то общались? Он даже не спит в вашей спальне, понимаешь? Я уже не помню, как он выглядит. Он просто закрылся в себе, и мне, черт возьми, страшно. Страшно, что он может что-то с собой сделать. — Он ничего с собой не сделает. — Откуда ты можешь знать наверняка? Ты видишь его один раз в месяц, если не меньше. Он даже тебе не разрешает к нему прикасаться. Когда ты последний раз его целовал? Обнимал? Ты сам уже не помнишь. Прошло практически два года, Чонгук, а становится лишь хуже. — Ему нужно время, — едва различимо шепчет Чонгук, взъерошивая и без того спутанные волосы. Сказанные слова колют прямо в цель, самое сердце, и он будто чувствует, как там сочится кровь тонкими ручейками, затопляя его внутренности. Он трет с нажимом виски, надеясь, что после этого произнесенные фразы испарятся в неизвестности и он вновь сможет продолжать думать, что у них все в порядке. — О каком времени ты говоришь?! — вскрикивает Джин, вставая из-за стола. Его самого злит вся эта ситуация, потому как та просто выходит из-под контроля. Они упускают время, они упускают его, они упускают жизнь, на которую тот больше не претендует. Его нервозность и бесконечные переживания передаются брюнету, что смотрит куда-то в одну точку и даже не представляет, что ему нужно сделать, чтобы что-то сейчас изменить. — Спасибо за вкусный ужин, хён, — напоследок говорит юноша, направляясь к выходу кухни. Его лицо озаряет слабая улыбка, только вот старший видит в его лице гораздо больше, чем просто натянутые эмоции. В его глубоких глазах одни лишь беспокойства и переживания, в его глазах утраченная любовь и мальчик, что не позволяет больше быть к себе близко. — Чонгук… — Мне нужно его увидеть. Джин одобрительно кивает, но знает, что даже это тому не поможет, чтобы с этим всем разобраться. Тут все сложно. И жаль, что именно им пришлось с этим столкнуться. Чонгуку кажется, что его тело наполнено тяжким грузом, потому что иначе никак не объяснить то, что дорога до библиотеки дается ему с большим трудом. Это его идея была сделать из гостевой комнаты хранилище книг, где бы он мог отдыхать и проводить свободное время, а тот ее одобрил, лучезарно улыбаясь. Так, как любил брюнет. Когда-то они вместе валялись на полу в этой комнате, окруженные открытыми книгами и пуфами, целуясь бесконечно много и долго. И тогда не существовало ничего, кроме них двоих, таких до безумия влюбленных и потерявших голову от этих чувств. Они пытались быть друг для друга всем, чтобы после не искать других и не пытаться пережить эти бешеные чувства вновь. Но почему-то не смогли это сохранить. Когда до заветной комнаты остается лишь пару шагов, сердце бьется как сумасшедшее, будто еще немного и оно проломит ему позвоночник и оставит умирать тут, истекая кровью. Он не знает, что с ним, почему вспотели ладони и похолодели конечности. Почему он боится делать то, что раньше было нормой для обоих? Чонгук хватается за ручку двери как за опору, в надежде, что та спасет его от надвигающейся бури. Поворачивает, чувствуя, как градус в его теле перевалил за сорок, только вот та не поддается. Закрыта. И остается только смеяться от абсурдности ситуации вперемешку со слезами, что стекают по его впалым щекам, острым скулам, вниз по шее. Он прикладывается лбом к двери и прикрывает глаза, надеясь, что это ему придаст спокойствия хотя бы от мысли, что тот рядом, пусть между ними есть и небольшая преграда. Либо ему кажется, либо на самом деле чувствует исходящий из комнаты аромат шампуня с ромашкой, которым так любит пользоваться любимый юноша. И это вызывает ласковую улыбку, несмотря на то, что слезы продолжают потоком скатываться по его исхудавшему и такому уставшему лицу. Это воспоминания, самые лучшие родные, те, которые хочется высечь глубоко под сердце, чтобы не забывать даже на секунду. Потому что там еще есть «мы», а не «ты» и «я» врозь. — Мне тебя не хватает, — шепчет куда-то в отшлифованную дверь, от которой так приятно пахнет красным деревом. Он уверен, что тот спит крепким сном и вряд ли сейчас слышит, как он тут захлебывается слезами, которые так и не собираются прекращаться. Касается губами твердой древесины, что щекочет губы, и оставляет поцелуй, в надежде, что тот сможет ощутить даже сквозь расстояние. Последний раз проводит пальцами по закрытой двери и отправляется наверх в их спальню, в которой даже нет частички их общего счастья. Здесь темно и слишком тоскливо, не так, как в других комнатах. Все предметы на тех же местах, что и оставлял брюнет перед очередным долгим отъездом. Занавешенные шторы, приоткрытое сверху окно, кое-где слой пыли и незаправленная кровать. В душе из-за этого так погано и паршиво, будто тот стер все самые лучшие воспоминания об их отношениях, которые должны были бы продлиться не годы, а вечность. Но что-то дало трещину, и лед тает на его глазах, оставляя после себя лишь прозрачную жидкость, которая в любое время может испариться и просто исчезнуть. Он отодвигает шторы, впуская в ненавистное помещение лунный свет, что ласкает его юношеское лицо, открывает настежь окно и, не снимая одежды, разве что куртку, ложится в постель, где больше нет тепла, нет запаха ромашкового шампуня и нежности, которую ему дарили бесконечные объятия. Ему хочется верить и кричать каждому, что это просто трудности, с которыми они обязательно справятся, нужно лишь подождать. Но не верит, как бы не старался. — Спокойной ночи, Чимин, — шепот с нотками горечи приглушается ревом мотора за окном, оставаясь в просторах огромной спальни. И, наверно, так даже лучше. В эту ночь он засыпает сразу, выпадая напрочь из реальности и представляя, что где-то во сне, он еще может целовать и любить того, о ком так ноет его юношеское сердце. Только, Чимин не спал и все прекрасно слышал. Но заветное «мне тебя тоже» с его губ так и не сорвалось.