it's not living (if it's not with you)

«останься»

Все тело нещадно ноет, ломит и, непонятно, это из-за удобной кровати или из-за того, что кости выворачивает на сто восемьдесят градусов, так, что чувствуется дикое недомогание, зуд и ни с чем не сравнимая сумасшедшая боль. Хочется выть и кричать, что есть сил, вылазить вон из кожи и плоти, лишь бы суставы перестали нещадно ломить, будто ещё немного и его разорвёт от этого ощущения. Чонгук еле-еле отдирает себя от постели, в надежде, что небольшая разминках костей поможет ему уменьшить трение между суставами и прекратить это сумасшествие. С первого раза нормально встать не получается. Он вновь падает на кровать, ударяясь головой о пружинистый матрац. Громко вздыхает, усмехаясь, и ударяет сжавшимися кулаками по невинной постели, которая тут совсем не при чем. Ему сложно сдаться, сложно показать себя слабым и уязвимым. Поэтому он пробует снова и снова, пока не удаётся окончательно встать на ноги, не обращая внимания не давящее чувство, и пройтись немного по комнате. Он идет метр за метром, осматривает пыльные в некоторых местах полки, заваленный его ненужными бумагами стол и прикроватную тумбочку, на висящие по всюду его вещи, чистые и не очень, но сейчас ему сложно вспомнить, какие из них какие. За окном сегодня чересчур пасмурно, дождь превратил кристально чистое окно в некий натюрморт с интересным узором из россыпи небольших капель. Одинокие качели так и остаются в покое, окружённом вереницей дождевых пятен, что заполонили напрочь открытую местность. Ему бы сейчас выйти туда и оказаться под проливным смерчем, позабыть обо всем на свете и просто наслаждаться свежим воздухом, проскальзывающем куда-то в самую глубь легких, разрисовывая их невидимым орнаментом. Его длинные пальцы со слегка опухшими подушечками проводят по ледяному стеклу, обводя каждую выступающую каплю, желая ощутить легкий холодок и покалывание на самых кончиках. И чувствует. Впервые за долгое время испытывает такие противоречивые чувства от одного лишь прикосновения к окутанным неизвестностью кристалликам чистейшей воды. Сумасшествие. Около кованных ворот мельтешит Джин, то и дело измеряя местность своими огромными шагами. Тот закрывает темно-синий однотонный зонт, что Чонгук привез ему из какой-то очередной поездки, и садится в черный седан, громко хлопнув дверью. Брюнет выжидает, пока автомобиль скроется за линией хвойных деревьев, посаженных вокруг трассы, и спокойно выдыхает, понимая, что на которое время может остаться один и больше не строить из себя вечно счастливого человека, у которого будто не жизнь, а просто рай. Только кто бы знал, каково это, просыпаться по утрам с мыслью, для чего он вообще в этой жизни создан и правильно ли все делает. На первый взгляд все кажется идеальным, таким, что каждому хочется разбиться, напрочь изменить свою жизнь, лишь бы хотя бы немного приблизить свое существование к этому недосягаемому совершенству, которое, на самом-то деле, мнимое, ненастоящее, фальшивое. Глупые люди. Минуя лестницу, что протянулась между первым и вторым этажом, юноша медленно спускается вниз, осматривает гостиную с расставленными фотографиями, грамотами и наградами и идет прямиком на кухню, в надежде, что там найдется что перекусить. На столе оказывается глазунья из четырех яиц, бутерброды с творожным сыром с зеленью и свежевыжатый апельсиновый сок, который он не выносит, но зато так сильно любит Чимин. И вновь все сознание возвращается к тому, кто изо дня в день терзает его сердце острыми когтями, оставляя после себя глубокие кровоточащие раны в душе и где-то в самом сердце. Только он уже больше не уверен, что сможет излечиться от этой болезни и чувствовать себя хорошо, будто это не его мучает который год подряд. Потому что Чимин к себе никого не подпускает, а Чонгук больше и не рвется в закрытые на прочный стальной замок двери. Потому что знает, что никто ему не позволит зайти и приблизиться даже на самый крохотный шаг. Теперь все не так. Они не разговаривают друг с другом от слова «совсем», даже немного, и не пишут элементарные сообщения, не содержащие в себе никакого смысла. Блондин не говорит ему банальное «пока» и не смотрит вслед, когда он вновь уезжает на очередной показ в другую страну, и «здравствуй», когда возвращается обратно, в дом, где уже больше ему никто не рад. Потому что каждый живет своей жизнью, будто между ними больше нет того волшебного, сказочного, что дарило друг другу мимолетные улыбки, способные растопить огромную лавину снега, сошедшую с Джомолунгма. Но Чонгук не хочет так, не хочет терять то, что так дорого его страдающему сердцу, что каждую ночь мечется от безысходности в надежде отыскать на просторах души тот огонек, что позволял ему сидеть около костра поздним летним вечером и напевать баллады о вечной любви. Он уже и забыл, когда последний раз прикасался к Чимину, когда ощущал теплоту его бархатной кожи, мягкость губ и нежные объятия, говорящие больше, чем просто слова, которые совершенно ничего не значат. А сейчас это все кажется таким до безумия чужим и недосягаемым, будто звезда на черном просторе, до которой не дотянуться, не разглядеть и даже не почувствовать, что она действительно существует и смотрит прямо на него, раскрывая все спрятанные от людей тайны. Потому что блондин не разрешает к себе прикасаться, быть чуточку ближе, чем положено всем остальным, обычным людям, не разрешает ничего, возвышая между ними стену, выше чем сама Китайская стена. Разве ради этого они были влюблены друг в друга до сумасшествия, до помутнения в рассудке и бесконечных ссор родителей? Ради этого они клялись друг другу в вечной любви и привязанности до самой старости? Разве не они хотели прожить всю свою жизнь вместе, бок о бок, ухаживая и даря прежние чувства, что с годами сделались лишь крепче и сильнее? Почему же те громкие слова превратились в пепел, что закрутился где-то дымкой на ветру? А Чонгуку хочется прижать его к себе, расцеловать любимое личико с такими детскими и до безумия милыми чертами и никогда больше не отпускать, даже если ему за это придется поплатиться своей жизнью. Лишь бы рядом и лишь бы только с Чимином. За поеданием очередного бутерброда с творожным сыром, он даже не слышит, как на кухне напротив него оказывается блондин, притаившись. И ком в горле застревает, когда видит то, чего не должно быть, что не должно являться частью его любимого мальчика, что еще недавно покорял вершины, был признан сотнями людей, любим и востребован. А теперь коляска, что делает его еще меньше в размерах, и четыре стены, из которых он старается не высовывать своего миниатюрного носа. Почему жизнь так несправедлива? Он ведь так молод, юн и красив. Он совершенство природы, прикованное к инвалидной коляске, из которой не сможет выбраться даже при огромном желании и усердии. Обречен проживать жизнь в этом железе на колесах, которые делают его больше уязвимым и ничуть не сильным или собранным с духом. Он изменился. Его светлые пряди немного отрасли, открывая взору темные корни, напоминая о молодости и далекой юности. Да, ему двадцать пять, но кажется, будто он был тем юным сорванцом уже так давно, что уже и не вспомнить. Красивое личико осунулось, втянуло в себя когда-то пухлые щеки, которые так нравилось целовать брюнету ночами напролет, заставляя мальчишку возмущаться и просить больше так не делать, по крайней мере часто. Когда-то живые медовые глаза больше не пестрят ярким блеском. В них нет жизни, нет смысла. Там сплошная грусть, боль, что так до сих пор и не исчезла, вновь терзая измученного мальчика лишь с новой силой, будто заставляя его переживать эту трагедию снова. На его идеальном лице больше нет эмоций, даже самых элементарных, говорящих хотя бы о плохом настроении или легкой угрюмости. Лишь стеклянные глаза и опущенные от вечных переживаний губы, полностью разукрашенные небольшими ссадинами от частого покусывания, словно он их терзает каждую минуту, не позволяя себе расслабиться даже на некоторое время. И у брюнета сердце разрывается от такого болезненного вида любимого человека, которого он продолжает лелеять и любить даже сейчас, несмотря на все трудности, что им пришлось пережить. — Доброе утро, — выходя из оцепенения, бормочет брюнет, неотрывно наблюдая за блондином, что просто молчит и изучает его лицо своим пристальным взглядом, от которого мороз по телу и нескончаемая дрожь где-то между позвонками, что со всей силы дробит и без того исхудавшее тело. Он возит кружку с кофе по деревянному столу, соскребая поверхностный слой лака вместе со стружкой. И больше нет ни аппетита, ни малейшего желания находиться здесь, в одном помещении с блондином, что выглядит сейчас диким зверем, готовым наброситься в любую предоставленную возможность. Наверно, этого он боится больше всего. — Я еду к папе, — медленно проговаривает Чимин, пристально смотря на Чонгука, ни разу не моргнув. Его короткие пальцы перебирают тонкий синтетический однотонный плед цвета хаки, что укрывает обездвиженные ноги, уже не такие крепкие и сильные, как раньше. Теперь он сам не такой, каким был пару лет назад, пока наслаждался жизнью и грелся под лучами ласкового солнца, что освещало его долгий путь. Теперь это маленький человек, уколотый суровой судьбой, что обломала юношеские крылья с корнями, не давая даже малейшей возможности на восстановление. — Хорошо, — соглашается брюнет, не находя в этом ничего необычного. Тот часто навещает своего отца, в котором души не чает, и гостит у него несколько дней, а то и недель, потому что очень скучает и ищет ту поддержку и тепло, что могут дать лишь родители. Но на его будничный, казалось бы, ответ Чимин поджимает свои пухлые губы, превращая их в тонкую, едва различимую полосу, и укоризненно смотрит тяжелым взглядом, не несущем ничего хорошего. И Чонгук искренне не понимает, что сделал не так. — Я возвращаюсь домой на совсем, Чонгук. После произнесенных слов, режущих сильнее любого ножа, на кухне повисает тишина. Та, в которой напряжение можно измерить, нащупать руками и положить в карман, спрятав от посторонних глаз. А брюнет не дышит, не хлопает ресницами, просто смотрит, всматривается в медовые глазницы, в надежде, что все то, что было сказано, вылетело из прекрасных уст, было неправдой, что он услышал вовсе не то, что должен был. Ему сложно мыслить, сложно прийти в себя и сказать хотя бы что-то, потому что к такому точно не был готов. Как он без него?! — Это значит…значит, всё? — неуверенно спрашивает брюнет, поворачивая голову в другую сторону, не желая больше смотреть на до боли любимое лицо, которое сейчас убивает его, сразу, без малейшего шанса на выживание. Блондин опускает свои медовые глаза, полные влаги, в надежде, что так будет говорить гораздо легче, чувствовать себя чуть-чуть сильнее. Может быть, если не видеть родного лица, разрывать все, что было между ними, будет значительно проще? — Все, — уверенно отвечает Чимин. Только, кто бы знал, как тяжело ему удается держать себя в равновесии и так умело ранить человека, который подарил ему целый мир. Жаль, что он не может дать ничего взамен. — Почему ты так решил? — из-под опущенных ресниц спрашивает Чонгук, продолжая мусолить кружку по столу, где уже четко виднеется в некоторых местах голая поверхность дерева. Нет сил смотреть на того, кто так просто от него отказывается. Он даже и думать не смел о том, что когда-то они могут расстаться и перестать любить друг друга. Потому что все казалось слишком идеальным, сверхсовершенным и не способным когда-либо исчезнуть. Неужели у всего есть срок годности? — Ты должен продолжать жить, Чонгук. Ты молод, очарователен и безумно красив, у тебя впереди вся жизнь, если не больше. Тобой восхищаются, тобой наслаждаются и тебе нужно ловить этот момент и брать от своей судьбы все по максимуму. Так, как я уже не могу, — смаргивая непрошеные слезы, словно в бреду говорит блондин. Светлая, отросшая до самых медовых глаз челка, спадает на мраморную кожу, оставляя после себя лишь небольшие тени, скрывающие явные признаки слабости и неуверенности в своих словах. Но ему не нужно, чтобы брюнет это почувствовал, распознал и понял, что является целым миром для потерявшегося в себе мальчишки. Лучше сладкая ложь, вместо горький правды. — Но я хочу провести ее с тобой, — молит Чонгук. Он присаживается на колени перед светловолосым, что кажется сейчас таким чужим, отстранённым, совсем не тем, что несколько лет назад, когда гормоны били в голову. Кладёт голову на исхудавшие колени, где острая чашечка тычется куда-то в щеку, но ему все равно, лишь бы ощущать Чимина настолько близко, насколько это вообще возможно. Потому что не готов отпускать, не готов прощаться с тем, кто ему дороже всех вместе взятых людей, что его окружают. Ради кого он ещё улыбается, продолжает заниматься тем, что ему не приносит особого удовольствия, лишь бы только обеспечить самого близкого человека всем, чем только можно. Ему деньги капают кругленькой суммой на золотую карту, что он подарил Чимину, когда только ее получил, чуть ли не умоляя, чтобы только тот забрал все себе. Потому что ему не нужно, все бессмысленно, если рядом не будет горячо любимого блондина, что светит для него ярче самого солнца в пустыне. Его горячие от лихорадки ладони находят чужие, совсем холодные, с выделяющимися венами, что расположились словно паутина под белоснежной кожей, и сжимают настолько сильно, что он даже слышит хруст костей, до конца не понимая, чьи именно они были. И надеется, что его. — Уже давно не хочешь, — выдыхает светловолосый юноша. — Я груз, что не позволяет тебе нормально жить и наслаждаться свободой, что тебе дарована. Ты не встречаешься с друзьями, забросил близких и родных тебе людей, перестал со всеми контактировать и это все из-за меня. — Это неправда, Чимин. Ты не груз… — Не нужно меня успокаивать, — перебивает блондин, выдёргивая свои ладони из крепкого чонгукового захвата, — я сам все прекрасно понимаю. Я мешаю тебе двигаться вперёд, к чему-то стремиться, понимаешь? Тебе нужно попытаться отпустить меня и все то, что между нами когда-то было. Уже ничего не будет как прежде. Так зачем доводить все до крайности, когда между нами будет необъятная пропасть? И, знаешь, я уверен, что у тебя все обязательно наладится. Без меня, — на последней фразе его голос практически сел, сливаясь с тишиной. Но брюнет слышал, слышал и понимал, что переубедить Чимина уже бесполезно. Он потерял ту нить, за которую они держались столько лет дружбы и отношений. А новая вряд ли поможет соединить их искореженные после всего случившегося сердца. Чонгуку хочется прижать его к себе крепко-крепко. Уткнуться в светлые шелковистые пряди и вдыхать бесконечно аромат полевых ромашек, который так прочно пропитался не только под кожу, но и в кору мозга. Хочется шептать куда-то в лохматую макушку и твердить сутками напролёт, что они вместе со всем справятся, переживут, переболеют, но останутся вместе несмотря ни на что. Только вместо этого он может смотреть лишь вслед на отъезжающую к выходу коляску. Худые руки блондина с трудом перекатывают упрямые колеса, что поддаются не сразу его обессиленному организму, но он пытается делать все сам, показать, что сможет пережить свою боль, свою болезнь и статус «инвалида» один, не спрашивая ничьей помощи. — Я отвезу тебя, — останавливает его Чонгук около самого выхода. — Не нужно, — мотает головой блондин, слегка разворачиваясь в сторону притихшего голоса. — Я вызову такси, не беспокойся. Лучше…помоги мне собрать вещи, я не смогу дотянуться до верхних полок в шкафу. Чонгук кивает, понимая, что больше ничего не сможет сказать. Его язык будто сковало цепями, что зарыты глубоко в земле. И он не знает, что именно сейчас хочется сделать больше всего. Накричать? Может устроить истерику и выяснение отношений, которые практически иссякли? Может стоить умолять Чимина остаться? А может просто отпустить? Блондин, улыбнувшись и больше ничего так и не сказав, поправляет упавшую на глаза челку, и уезжает с кухни, направляясь в библиотеку. Когда дверь захлопывается и закрывается на замок, брюнет чересчур громко выдыхает, потирая уставшие глаза, в которых то и дело полопались сосуды от перенапряжения, и идет наверх, чтобы выполнить последнюю просьбу Чимина. Интересно, а он что-то еще чувствует? Любит ли до сих пор? Или же их чувства превратились в заржавевшее железо, негодное больше для использования? Неужели они выглядят так жалко? Он не знает, что у того в голове, мыслях и сердце. И, наверно, никогда и не знал. Только вот Чимин, уткнувшись в мягкий ворсистый плед надрывно плачет, пока в который раз просматривает видео своих выступлений на ютубе, когда он еще что-то мог, когда мир ему казался всем, безграничной вселенной. А теперь пустота, гложущая сутками напролет. И блондин был бы искренне рад, если бы эти страдания, вечные переживания, наконец, прекратились. Потому что он больше так не может. Это невыносимо, тяжело, так, что он ночами сдирает себе кожу на ногах, надеясь, что сможет хотя бы что-то почувствовать. Но когда те никак не реагируют, ничего не ощущают, он, выплескивая всю свою боль и беспомощность, рычит в подушку, смешивая собственные слезы, которых практически уже не осталось, с диким криками, что так и остаются в просторах и памяти бамбуковой подушки. Он бьет себя по ногами со всей силы, терзает обездвиженные конечности и корит себя за уродство, какое получил взамен на славу и известность. Теперь он сломанный конструктор, детали от которого растерялись и поломались из-за некачественной пластмассы. Теперь он жалкий, беспомощный и ни на что не способный ублюдок, которому место где-то под землей, чем под голубым небом, что так ярко сияет в лучах весеннего солнца, которое он когда-то так искренне и по-настоящему любил. Он должен освободить Чонгука от такой ноши. Должен позволить ему двигаться дальше, потому что тот загнется от этой рутины, в которой варится сейчас блондин. Ему нужно встречаться и знакомиться с новыми людьми, улыбаться ярко-ярко, насколько только возможно, чтобы расположить к себе обретенных знакомых. Влюбляться, строить отношения, идеальные, стоящие и безумные, не такие, как у них, где Чонгуку приходится страдать из-за такого парня, как он. Наконец, заводить детей и просто быть по-настоящему счастливым. Потому что этого, черт возьми, просто достоин. Это не его судьба заботиться об инвалиде, у которого нет будущего, нет ничего, кроме сломанной судьбы и ног, которые так не хотят двигаться и больше не смогут. Наверно, он исчерпал все свои жизни, кроме одной, раз тогда ему все же удалось раскрыть глаза и вновь увидеть этот мир, только уже не в ярких красках, а серую безжизненную массу. Закончив со своим нытьем, которое никому совершенно не нужно, соединяет себя по кусочкам и начинает собирать вещи, закидывая в открытую на полу сумку. Обездвиженным нелегко это дается, но его чуть-чуть радует, что здесь удобно все расположено и можно попытаться упаковать весь свой ненужный хлам. Ему повезло, что он перевез сюда лишь необходимое барахло, а остальное покоится у него дома, в его спальне, где отец чуть ли не каждый день проводит уборку, в надежде, что Чимин еще туда обязательно вернется. И вернется же.

---

Чонгук достает из гардеробной новенький чемодан, что подарил блондину на их первую совместную поездку за границу, укладывает на незаправленную постель и возвращается обратно к шкафу. Достает оттуда рубашки и свитера Чимина, еще совсем новые с неоторванными этикетками, и усмехается, понимая, что тот так их ни разу и не надел. Его подарки просто покоились в их спальне, за плотно закрытой дверью, словно здесь все было лишь для количества, а не для чего-то большего. Кидает вещи в чемодан, даже не удосужившись сложить, потому что какой в этом смысл, если они Чимину совсем не сдались? Вещей тут, на самом деле немного. Практически нет. Он уже хотел застегнуть чемодан и отправиться вниз, как наткнулся глазами на стоящей около стены комод, в который так блондин любил складывать свою одежду. Тот всегда считал это чем-то старинным, антиквариатом, но ему безумно нравился этот предмет декора, который Чонгук делал специально под заказ. Открывает первый ящик и пытается сдержаться, не выдать предательские слезы, что так и норовят выбраться наружу, исказив его не особо привлекательное без макияжа лицо. Потому что тут фотография, убранная Чимином с целью, чтобы больше никогда не натыкаться на эти воспоминания. А тут они, вдвоем, лучезарно улыбаются на камеру и кажутся безумно счастливыми, словно их можно было бы снять для какой-нибудь популярной молодежной рекламы. Брюнет помнит этот день, отчетливо. Потому что Чимин тут еще целый и невредимый, с букетом белых орхидей в руках и золотой медалью, повешенной на крепкую шею. И, наверно, это был последний день и последнее фото, где они были еще такими. Влюбленными и видящими в друг друге жизнь и бесконечное счастье. А что стало сейчас? Успокоившись, он возвращает фотографию на место, совершенно не желая с ней прощаться, вытаскивает из остальных ящиков старые джинсы, футболки и пуловеры и кидает в чемодан. Но на одной вещи все же останавливается. Непонятно, как это могло оказаться здесь. Когда-то его мальчик не расставался с этим браслетом, любил перед сном целовать «вечно молодые и влюбленные» с их небольшими инициалами и твердить брюнету в самые губы, когда между ними оставалось лишь нещадных пару миллиметров, когда кожу обдавало горячее дыхание другого, самого близкого и родного человека. А после долгожданное столкновение, жадный, сладкий, переходящий в небывалую страсть поцелуй, как знак вечной привязанности и подтверждения, что все между ними на самом деле всерьез, а не просто очередная интрижка. Тогда было все таким, непринужденным и греющем их юношеские сердца, еще до конца не познавшие, что же это такое, отдать себя и свои чувства другому человеку, позволить управлять собой и делать все, что ему только захочется. Но они попробовали, окунулись в пучину неизвестности и стали самыми счастливыми, пусть и ненадолго. Только для Чонгука это все не «просто», а слишком дорого и слишком больно, так, что ему хочется захлебнуться своими слезами, лишь бы не чувствовать эту охватывающую его тело пустоту и безысходность, в которую он возвращается. Когда ящики оказались пустыми, а чемодан собран, Чонгук спускается вниз, где замечает уже одетого в легкую ветровку Чимина с небольшой кожаной сумкой около коляски. И он еле сдерживает себя, чтобы не разбросать все вещи, устроить полный кавардак и разбить несколько дорогих, легко бьющихся предметов, лишь бы только тот не покидал его и остался с ним, бок о бок и рука об руку с переплетенными пальцами. Он до сих пор помнит то ощущение, когда их разные по величине пальчики соединялись, образуя то целое, которое так бережно хранили и лелеяли. Но, наверно, ничто не вечно. Чонгук замечает, как тот взвинчен, как на лбу просвечивает несколько прозрачных испарин, а красивой формы губы трясутся, только, непонятно, от чего. Но и он сам чувствует себя не лучше, потому что сердце пробивает его легкие, пытается сделать хотя бы что-то, лишь бы остановить эту неизбежность. Только вот что может хрупкое сердце, если даже он сам не способен что-то изменить? — Готов? — прерывая давящую тишину, спрашивает Чонгук, осматривая в последний раз предмет своей первой и самой настоящей любви. Потому что больше так никогда не сможет. И, черт, глупый орган стал биться ее сильнее. — Да, такси скоро должно уже подъехать, — не поднимая глаз на брюнета, отвечает Чимин, молча протягивая брюнету золотую карточку, что тот ему подарил. — Я же…подарил ее тебе, — хмурится темноволосый юноша. — Да, но…мне это не нужно, Чонгук. — Пожалуйста, пусть останется у тебя. — Я ее не возьму, прости, — укладывая карту на стеклянный столик в гостиной, настаивает мальчик. Чонгук злится и хочет сделать все наоборот, попросить забрать у него все, лишь бы он смог чувствовать себя немного лучше, чем сейчас. Потому что опухшие от слез глаза бросаются взору, но он не будет давить и заставлять делать что-то, что причиняет неудобство или дискомфорт тому, о ком так все крутит внутри, где-то под глупым мускулом. И, наверно, он бы так и продолжал любоваться блондином, если бы не просигналившее на улице такси и облегченный вздох старшего, которого так и трясет, словно у него лихорадка. — Мне пора, — прочищая горло, говорит Чимин, пока подхватывает сумку с пола и укладывает на своих безжизненных конечностях. Разворачивает коляску в сторону двери и делает неуверенный, будто бы пробный, шаг. Жаль, что только это не его ноги. — Можно тебя хотя бы напоследок поцеловать? — останавливает Чонгук. Его голос дрожит, а из глаз без остановки льются жгучие слезы, скатываясь по бледным щекам без какой-либо косметики. Ему плевать, если он выглядит жалко, глупо, но он не хочет отпускать того, кто для него больше, чем просто жизнь и ее смысл. Он для него все. Неужели это так мало? — Нельзя, Чонгук, — оглядывая младшего, что выглядит так разбито и беззащитно, шепчет блондин. Ему невыносимо от мысли, что это он делает с очаровательным парнем, которого обожают тысячи, если не больше. Это он заставляет его проходить через это, делает ему больно, делает ему так, чтобы пути обратно не было. Он сам еле держится, чтобы не попросить Чонгука забрать его обратно и никуда и никогда больше не отпускать. Чтобы всегда и только рядом. Но, увы, нет. Все должно закончиться, должно. Даже если хочется до безумия в последний раз почувствовать вкус таких желанных любимых губ, которые лучше любого лекарства от простуды. Только тут все не так. — От этого станет только хуже. — Не станет. Мне это нужно, — настаивает Чонгук, замечая, как коляска все ближе стала продвигаться к двери. Неужели это и означает «конец»? Тот самый, после которого не может быть «начала»? Ему бы броситься за ним, только его тело будто не слушается, будто перестало существовать после ухода светловолосого мальчика. — Просто представь, что меня никогда не было и не существовало, — напоследок улыбнувшись, бросает Чимин и открывает дверь, впуская людей из службы такси. А сам съезжает по пандусу, постепенно скрываясь в машине от взора прожигающих его спину янтарных глаз. Так нужно. только, кому?