it's not living (if it's not with you)

«спаси меня»

Он жив? Ему не нужно открывать глаз, чтобы знать, что сейчас он чувствует себя чертовски хреново. Голова трещит по швам, сдавливая виски, что невозможно даже собрать себя воедино, и он не уверен, что будет в порядке даже на следующий день. Глупое тело нещадно ломит, где каждый сустав натянут подобно нейлоновой струне акустической гитары, и словно нужен лишь один неверный шаг и его хрупкий скелет рассыплется на части. Такое чувство, что его переехал грузовой поезд, разделив на уродливую груду ржавого металла, и у него не остается ничего, кроме пары пустых глаз и дыхания, что едва подает свои сигналы в оглушающей тишине комнаты. Это так больно. Настолько сильно, что перед глазами пляшут назойливые искры, а бешено колотящееся сердце делает сто пятьдесят семь ударов в минуту, хотя это вовсе не предел. И как бы он не пытался, это невозможно вынести и просто продолжать дышать, будто с его телом и потускневшей душой совершенно ничего не происходит. Белоснежные зубы зажаты в тиски, лоб морщится от нового приступа боли, и он уже не уверен, что сможет вытерпеть даже около двадцати секунд. Потому что длинные пальцы превратились в крепкий кулак, где кожа готова вот-вот порвать колючие костяшки, а острые ногти от безысходности царапают огрубевшую кожу ладони, оставляя после некрасивые глубокие лунки. Он чувствует, как дико пульсирует пульс в висках, а лицо становится насыщенно алым; чувствует каждый приток крови и слезы, что щиплют в уголках глаз и готовы через мгновение обжечь его раскрасневшуюся кожу лица. Густые ресницы нервно подрагивают и становятся влажными от накопившихся капель, но ему все равно. Просто жизнь снова и снова превращает его в уязвлённое и обиженное судьбой существо. Даже «человек» будет звучать слишком громко, отдаваясь созвучным эхом среди возвышающихся греческих колонн. Хуже уже быть не может, когда в груди ощущаются лишь осколки разбитого стекла и постоянная пустота, проникающая в каждую мышцу его тела. Он устал. Устал жить. И выживать. В окно все также барабанит непрекращающийся дождь, но он даже не решается открыть глаза, чтобы проверить. Хочется лишь зачахнуть в своей постели, смешавшись с неуютным шелком простыней, и просто исчезнуть, растворившись в пучине тоски и вечной скорби, так глубоко укоренившейся внутри его искалеченного сердца. Потому что каждый чертов день несёт за собой лишь нескончаемую боль и ни с чем несравнимое чувство вины, выжженное латинскими буквами на задворках его души. Он нагло соврёт, если скажет, что ничего из этого не чувствует. Потому что это совсем не так. Потому каждое утро начинается с самобичевания, осмысления жизни и мерзкой пустоты, разрастающейся в израненной груди подобно многовековому плющу с острыми шипами, о которые так легко обжечься. Но кого это волнует? Просто очередной день, который нужно пережить. — Я думал, что ты уже не проснёшься, — вздыхая, раздаётся знакомый голос у порога его спальни. Ему не нужно много времени, чтобы догадаться, кто решил его вновь высвободить из оков своих чересчур беспокойных мыслей. Тот делает этот каждый раз, снова и снова, только он не уверен, что именно сейчас ему хочется сказать «спасибо». Потому что именно в этот раз хотелось бы, чтобы все было по-другому. Потому что он больше не хочет чувствовать. — Ненавижу свою жизнь, — первое, что выпаливает Чонгук, слегка приоткрыв свои глубокие темные глаза. В комнате как обычно царит густой мрак, охваченный грустной вуалью, и даже не нужно привыкать к свету, когда тут лишь темно-серая пелена дождливых будней и печаль, от которой так сильно хочется избавиться. Джин стоит в дверях, облокотившись о стену, и изучает его нечитаемым взглядом, что даже становится непонятно, как на него реагировать. Тот вроде бы не хмурится, нет морщин на величественном лице и губы не сжаты в тонкую полоску, только что-то в нем есть непонятное — совершенно новое и не поддающееся никакому объяснению. А он, если честно, и не стремится узнать, когда дикая головная боль вновь ударяет по вискам, во рту становится чересчур сухо, а кости скручивает на триста шестьдесят градусов при неудачном повороте. Он точно не переживет это утро, если Джин ему снова не поможет. Как же надоело быть совершенно беспомощным. Он всего лишь хочет быть свободным, расправить свои лохматые крылья и улететь куда-то за скользящий по густой синеве горизонт. Чтобы пышные облака поглотили каждую его мысль, а огненный шар в виде солнца ослепил своей пленительной красотой. И тогда, он уверен, впервые сможет нормально дышать, широко раскрыв глаза, когда металлические оковы спадут с его сердца, а душа вновь воспарит над туманом огней так хорошо знакомого города. — Я слышу об этом изо дня в день, Чонгук, — недовольно цокает домработник, проходя в просторную спальню со стаканом воды и шипучей таблеткой. — И надеюсь, что в один день ты скажешь, что счастлив жить эту жизнь. Ему хочется громко рассмеяться прямо в лицо над этой абсурдностью, только уверен, что будет выглядеть ещё беспомощнее, чем сейчас уже есть. В безумной голове чересчур много слов, которые хочется спеть подобно серенаде, только вот они больше будут похожи на прощальную песнь в момент погребения. Но это то, что снова и снова чувствует его измученное и истерзанное своими же чувствами сердце. Ему бы хотелось освободиться, забыв обо всем и всех. Но не может, когда перед глазами лишь неповторимые полумесяцы и самая яркая улыбка, по которой он так сильно успел соскучиться. Это никогда не изменится. — Сомневаюсь. Он наблюдает, как Джин, игнорируя его бессмысленный ответ, вальяжной походкой движется по комнате, раскрывает пошире окно и отодвигает ночные шторы, впуская в творившийся здесь хаос немного света и свежего воздуха с ароматом мокрого асфальта и молодой травы. Правда, уютнее здесь не становится, но хотя бы теперь тут ощущается жизнь, пусть и похожая лишь на бесцветный пепел. Разбросанные повсюду вещи аккуратно складываются ловкими движениями и убираются в комод, а Чонгуку остаётся лишь наблюдать с каким серьёзным и сконцентрированным до невозможности выражением лица выполняет свои обязанности его домработник. Джин, кажется, не замечает его внимательного взгляда, совсем погрузившись в свою работу, а Чонгук не хочет ставить его в неловкое положение. Поэтому он посильнее кутается в ничуть не согревающее одеяло до самых губ и устремляет свой пустой взгляд в раскрытое окно, украшенное бисером капель дождя, переливающихся в тусклом свете безжизненной спальни. Жаль, что это не может спасти его от бесконечных внутренних дум и облака удручающих мыслей, так и застрявших в его расцарапанном горле с каждым новым вздохом. — Кажется, мы вчера планировали провести вечер немного по-другому, — не отрываясь от работы, укоризненно говорит Джин. Тот пытается вести себя буднично и достаточно сдержанно, не выражая никаких эмоций и ничуть не меняясь в голосе, только нельзя не заметить надутость на молодом лице и слегка хмурые брови. И брюнет прекрасно знает, что это именно его вина. Он снова не смог сдержать обещание. Он снова всех подвел, совершая одну и ту же ошибку раз за разом. — Я не знаю, как так получилось, — запивая таблетку водой, пожимает плечами Чонгук, хотя Джин прекрасно слышит нервозность в его голосе. Дрожащие кончики пальцев скользят по прохладному стеклу, собирая капли воды, а кожа буквально горит от тесного соприкосновения. Со всей силы, что есть в его теле, он отрывает свою ладонь, словно обжегшись, только на ней не оказывается совершенно ничего — лишь тонкая материя живых клеток в виде кружевной паутины. Кажется, с ним что-то не так. Но Джин, если и замечает, то ничего не говорит, продолжая наводить порядок в его комнате. А может ли он навести порядок и в его голове? — Просто в один момент все навалилось и мне захотелось напиться. Я не думал, что задержусь надолго. Казалось, что пару стаканов чего-то крепкого, и мне станет легче, — побеждено вздыхает юноша, взъерошив и без того спутанные волосы. Он знает, что выглядит сейчас не очень хорошо. Влажная от пота одежда прилипает к телу как вторая кожа, и так сильно хочется снять с себя все и просто броситься в надоедливый проливной дождь, в надежде, что тот сможет смыть его печаль. На его хрупких плечах слишком много всего, чтобы быть в порядке, расцветая и благоухая подобно величественной орхидее. Только ее овальные лепестки опали, стебель совсем пожелтел от недостатка воды, а мелкие тычинки потеряли свой насыщенный и такой утончённый аромат. В его душе цветет беспросветная боль, все глубже и глубже укореняясь в его опустошённом сердце, а он ничего не может поделать, кроме как поднять белый флаг в знак поражения и склонить голову перед виновником своих страданий. Даже если после этого он навсегда потеряет себя. — Это глупое решение, — качает головой домработник, пока поднимает с пола очередную толстовку. Ему так много хочется сказать, но когда его уставший взгляд встречает лишь лишенные жизни тёмные глаза и плотно сомкнутые губы, рот закрывается сам собой на плотный замок. Нет, он не может этого сделать. Он не в праве так поступать с тем, кто находится на грани реальности и своих едких фантазий и до сих пор продолжает выкрикивать поздно ночью лишь одно единственное имя, так легко слетающее с обветренных губ с толстой корочкой кожи. Его главная задача — помочь, а не сделать больнее. И он должен ей следовать. Даже если кажется, что у него нет для этого нужного оружия. — Алкоголь делает тебя слабым и совершенно не помогает решить проблемы, от которых ты пытаешься убежать. Он всего лишь обнажает твои сокровенные чувства и вихрь эмоций, которые ты должен держать при себе, а не изливать душу бармену пьяным в хлам. Это делает тебя слабым, Чонгук. Нет, только этого еще не хватало. — Я действительно вёл себя так? — смущенно стонет Чонгук, прикрывая ладонями свое лицо. Он ощущает, как лихорадочный жар скапливается на его щеках и растет уровень его неловкости в геометрической прогрессии. Не нужно было идти в бар. Не нужно было так много пить, когда уровень его устойчивости на ногах совсем мал, а эмоции льются через край. — Тебе повезло, что тебя не ободрали до нитки в этом баре или не увезли те снобы, про которых ты постоянно рассказываешь. У тебя должна быть голова на плечах. Потому что кроме тебя самого в таких ситуациях тебе больше никто не сможет помочь. Ты заставил меня переживать, Чонгук, когда я не мог до тебя дозвониться всю ночь, понимаешь? Несмотря на то, что я не вхожу в список твоих экстренных вызовов и не являюсь твоим кровным родственником, это не значит, что мне на тебя плевать. Кажется, я доказал тебе свою точку зрения на протяжении пяти лет, что мы живем бок о бок друг с другом. Ты для меня важен, несмотря на то, что ты считаешь, что весь твой мир рухнул. Ты еще можешь его спасти, если попытаешься, если переборешь себя и попробуешь встать на ноги, игнорируя ту боль, что несет все твое тело и душа. А я рядом, чтобы всегда тебе помочь, — массируя виски, побеждено вздыхает домработник. — Прости, — единственное, что слетает с его искусанных губ. Не обращая внимания на смятение на чужом лице и глубоко залегшие морщины на лбу, Джин усаживается по-турецки на свободный край постели, сразу покрывая босые ноги краем одеяла, и устремляет свой взгляд на нескончаемый дождь. Словно это не он буквально несколько минут назад изливал свои переживания и читал нотации о глупом поведении. А Чонгук до сих пор не может прийти в себя от услышанных слов, что так плотно оседают в его голове. Он тупо хлопает ресницами и, потерявшись в обстоятельствах, просто смотрит перед собой, не понимая, что же сейчас он чувствует. Тело все также ломит, ни на секунду не переставая, голова гудит, а горло дерет при очередном глотке свежего воздуха. Он осторожно укладывает ладонь поверх пухового одеяла, ощущая, как размеренно бьется его уставшее сердце, больше не готовое вести борьбу и просто смирившееся со своей сложной судьбой. Тяжелые веки самопроизвольно закрываются, не в силах больше выносить этот тусклый свет и капли дождя на огромном окне, и он просто глубоко выдыхает, в надежде собрать себя воедино. Хотя бы на мгновение остановить скоростной поезд своих мыслей и просто раствориться в мягкой тишине и уюте, что пытается предоставить ему близкий человек. И так стыдно признавать, что Джин во всем прав — в каждом своем высказанном слове и каждом предложении, слетевшем с его пухлых губ. Он совсем опустил себя и выбрал не тот путь, что должен спасти его от глубокой горести и безысходной печали, осевшей в его измученной душе. Поддался соблазну высоких градусов, агонии в теле и туману мыслей, поддался громкой музыке и людям, что игнорировали его существование. Поддался не зову своего сердца, а греху, что так порочно обосновался на его ссутуленной фигуре, твердя сойти с истинного пути и прыгнуть в пучину неизвестности, способной ему помочь. Но как бы не так. — Как я добрался до дома? — взволнованно спрашивает Чонгук, неуверенно поглядывая на домработника из-под охапки густых темных ресниц. Он со всей силы терзает свои глаза кончиками пальцев, надавливая совсем глубоко, в надежде, что это поможет ему восстановить недостающие части вчерашнего вечера и все свое самообладание. Но это не помогает. Там пусто. Совершенно ничего. Словно по его памяти прошлись наждачкой, вырвали ее как неудачный лист, а он остался ни с чем — всего лишь с самим собой и открытыми ранами где-то слева под ребрами. — Я ничего не помню. Он сам слышит, каким разбитым и уязвленным звучит его хриплый голос, готовый в любой момент сорваться и прорвать его забинтованные чувства и закрытые в дальний ящик эмоции. Не нужно много сил, чтобы сделать его слабым — парочка грубо брошенных слов, убивающих изнутри все живое, и этого будет вполне достаточно, чтобы превратить его в ничто. Он чувствует сам, что висит на тонком-тонком волоске. Сам знает свои границы, и в этот раз кажется, что он сломается окончательно, бесповоротно и безвозвратно. И ничто уже не сможет его спасти. Бросив мимолетный взгляд на Джина, он сразу замечает, как тот весь съежился в своей тонкой хлопковой рубашке с длинным рукавом, когда очередной порыв ветра врывается в раскрытое окно. Он массирует свои предплечья большими ладонями, надеясь отыскать немного тепла, а Чонгук больше не может смотреть на то, как холод плавно проникает под его тонкую одежду. Поэтому, не теряя время, он вылазит из уютной постели, что совершенно не хотела выпускать его из свой мягких объятий, и направляется прямиком к шкафу в поисках дополнительного пледа. Он слышит, как Джин шевелится где-то на его кровати, уверен, что тот хочет возразить и вновь заставить его лечь в постель, но он тоже не бесчувственная скотина, не заботящаяся совершенно ни о чем. У него тоже есть доброе сердце, пусть сейчас оно пока что и в ремонте, но он все равно умеет заботиться. Быстро подхватив воздушное облако цвета слоновой кости, юноша снова пробирается в постель, не забыв укрыть товарища тысячью шелковистых звезд. — Мистер Пак привёз тебя, — уголками губ улыбается домработник, пока поглубже зарывается в любезно предоставленный плед. Он действительно успел прилично замерзнуть. — Мистер Пак?! — не веря, уточняет Чонгук. Нет, это не может быть правдой. — Он сказал, что ему позвонил Чимин, ничего не объяснил, просто пояснил, что ты до дури пьян и не сможешь добраться сам, — спокойно отвечает Джин, не замечая чужих широко раскрытых глаз и ладоней, жалобно сминающих одеяло. — Черт, — и, кажется, его пунцовые щёки совсем скоро взорвутся. Ему ещё никогда не было настолько стыдно. Это высшей степени позор. — Я точно также отреагировал, когда увидел тебя на пороге без сознания, повисшим мертвым грузом на отце Чимина. Но он не был против, Чонгук, наоборот, также дружелюбно улыбался и лишь поинтересовался, куда именно тебя стоит отнести. — Он что-то говорил? — поджав губы, безнадежно спрашивает Чонгук, прекрасно зная, что ответ будет отрицательным. Ему прекрасно дали понять, что обратного пути нет. Их больше нет. — Я видел, что он не хотел уходить, — погрузившись в себя, вспоминает Джин, совершенно игнорируя предыдущий вопрос. — Я предложил ему поужинать и выпить чаю, и он сразу же согласился. Рассказывал про проблемы на работе, кучу дел и отсутствие свободного времени. У него намечается какой-то крупный проект, и ему предлагают переехать на время в Кванджу, только никто не говорит, насколько долго это протянется. Я видел в его глазах, что он не хочет уезжать из Сеула, но отказываться от выгодной работы тоже глупо, — вздыхает юноша. — Но он ничего не сказал про Чимина. Ни слова. Я хотел его спросить, но это не в моей компетенции, Чонгук, и я не хочу лезть не в свое дело. Я настаивал на том, чтобы он переночевал в гостевой комнате, но он вежливо отказался и только попросил вызвать ему такси. Наверно, было уже около двух ночи, когда он уехал. Больно. В груди все нещадно скручивается в тугой узел стоит лишь подумать о том, что они так больше никогда не увидятся. Никогда — это вечность, верно? Он прикрывает в глаза, в надежде скрыть глупые слезы и остановить удушливый ком в горле, что уже совсем близко — на разрыве его эмоций. Так больше нельзя. Сколько можно жалеть себя и надеяться, что все еще вернется на круги своя? Больше ничего не будет как раньше, тонкая нить, что была между ними, исчезла, оставив после себя лишь тоскливую пустоту, от которой снова ломят все суставы. Жаль, что нельзя вернуться во времени и исправить свои ошибки, переиграть сценарий и поступить совсем по-другому, сказать что-то другое, чтобы перечеркнуть настоящее и наладить счастливое будущее. Даже сердце, что мечется сейчас из стороны в сторону в хлипкой груди, понимает, что до сих пор не может найти свое пристанище. Оно мечется меж двух огней, но свой дом так и не находит, так и продолжая висеть в воздухе лишь на одной тонкой шелковой нити. И еще один неверный шаг, и оно бездыханно падет в котел несчастных судеб, потерявшись в своем безликом силуэте. Наверно именно тогда он сам превратится в пустоту. Именно тогда он окончательно потеряет себя. Навечно. А у домработника разрывается сердце, стоит лишь заметить ручейки слез на молодом лице в глубоких карие глазах, похожих на бездонную галактику. Все не должно быть так. И они не должны быть такими. Над головой должно сиять озорное солнце с игривыми лучами, проливной дождь — исчезнуть в кромешной темноте, а звездам — гореть на широком бархатистом полотне в мягком свете полумесяца. Только в глазах стоят горькие слезы, разрывающие душу, розовые искусанные губы дрожат, а черные как смоль ресницы подрагивают от очередного глубокого всхлипа, срывающегося сквозь сомкнутые уста. — Не могу поверить, что я так опозорился, — сквозь новый поток слез, грустно смеется Чонгук. Он до боли кусает губу, пытаясь подавить невыносимую дрожь по всему телу и хотя бы чуть-чуть удержаться на плаву, даже если больше нет сил. Сложно бороться, когда рядом нет того, ради кого стоило жить. Нет, это не высокие слова, это не ложь, это чистая правда, о которой он готов был кричать сутками напролет. Потому что когда-то его улыбающаяся любовь помогла ему, согрела в лютый зной, когда он уже не верил, что сможет когда-то вновь обрести себя. Но смог, пока в его руке была чужая небольшая ладонь, когда в ушах звенел лишь льющийся смех, а мягкие губы целовали двадцать четыре часа в сутки. Тогда он не думал, что можно быть еще более счастливым. С ним была его невероятная любовь, его вера в будущее и целый мир в глазах-полумесяцах. А сейчас ничего нет. Лишь осколки разбитых чувств, что он уже не сможет соединить воедино. — Чонгук, он не был рассержен на тебя, — подбадривает Джин, накрывая его ледяную ладонь своей. Он старается улыбнуться и подарить немного тепла, только в глазах напротив лишь массивный айсберг и океан боли в темной радужке. Они манят и невероятно пленят собой, чтобы утащить с собой на неизведанное дно и раствориться под толщей воды. Когда длинные пальцы сильнее окутывают его ладонь, он понимает, что этот мальчишка хочет, чтобы его спасли. Чтобы не позволили утонуть. — Только и говорил, что ты для него как сын и он был рад тебя снова увидеть. Я не хочу лезть не в свое дело, но мне кажется, что мистер Пак был бы рад, если бы ты ему позвонил. Он не выглядел счастливым, когда уже садился в такси и махал на прощание. В его мягких медовых глазах было много боли и какого-то бессилия. И это меня, честно говоря, очень напугало. Только Чонгук не хочет думать о том, что послужило причиной, даже если его сердце прекрасно знает. Нет, он больше не может об этом думать. Ему нужно начать двигаться вперед. Нужно оставить все позади и просто вернуть себя, такого до боли поломанного и искореженного. Нужно излечить свои раны и залатать их хотя бы пластырем, чтобы больше не кровоточили. Он должен себе позволить дышать и видеть солнце сквозь тонкую тюль просторного окна. — Может быть, мы позавтракаем? — натянуто улыбаясь и стирая остатки слез, меняет тему Чонгук, не желая больше продолжать этот разговор. Он видит, как Джин хочет сказать что-то еще, но в последний момент останавливается, плотно сжав губы. И он за это действительно ему очень благодарен. — Глазунья и кофе будет в порядке? — вставая с постели, уточняет Джин, внимательно осматривая сжавшуюся фигуру с красным носом и румяными щеками. — Да, мне нравится, — кивает Чонгук, игнорируя то, что в этот момент внутри что-то умирает. Что-то, что вернуть уже не получится. Слегка кивнув, домработник больше ничего не говорит и просто выходит из спальни, впервые плотно прикрывая за собой дверь. И вот он снова один. Со своими мыслями и страхами, живущими где-то под бледной кожей и на кончиках пальцев. Снова наедине с собой, даже если от себя хочется бежать и никогда не оглядываться. Но он хочет это перебороть, надеясь, что это поможет ему освободиться и унять сумасшедшую боль в груди, из-за которой он больше не может дышать. Игнорируя накалившиеся мышцы и окаменелые суставы, Чонгук пытается подняться с постели, ухватившись за рядом стоящую тумбу. Но стоит лишь сделать один шаг, как перед глазами взрывается недостижимый космос и проходится ток по каждому нервному окончанию, сбивая его с ног. Но, со всей силы стиснув зубы, он терпит. Зажмуривает глаза до белых пятен и глубоко дышит через нос, внутренне скуля из-за того, что не может быть обычным человеком без кучи проблем со здоровьем. Он устал быть таким, чувствовать постоянную боль и натянувшиеся мышцы и сухожилия, когда в голове лишь мысли о том, чтобы встать с первой попытки и не рухнуть снова на мягкий матрац и после биться в одолевающей истерике. Он просто хочет быть живым, даже если тело поднимает красную карточку и кричит от новых спазмов, сдавливающих грудину. Он должен устоять под натиском собственной боли. Хотя бы этот раз. И ноги, наконец, отпускает. Не сразу, всего лишь мышцы ослабевают на какую-то ничтожную унцию, но двигаться становится немного легче. Этого вполне достаточно, чтобы дойти до ванной комнаты и принять наконец-то расслабляющий душ, не говоря уже о ванной с ароматными бомбами. Вода успокаивает, скользя по гладкой коже, смывает все тяготы тяжело дня и восстанавливает тот небольшой тонус, что еще теплится где-то организме. Но сил сейчас на долгие водные процедуры просто нет. Лишь бы просто залезть хотя бы под прохладный душ и стереть с себя остатки похмелья и слегка взбодриться. Он медленно движется по комнате, минуя небольшие препятствия, пока обходит метр за метром в поисках банного полотенца. Джин, как обычно, убирает все с места на место, и те уже оказываются не в огромном шкафу, а в прикроватной тумбе, и, если честно, непонятно, зачем именно там они нужны. Недовольное ворчание, что вырывается из его уст, пока он пытается дотянуться до махровой ткани, прерывается надоедливой трелью телефона, что так оглушающе звенит в тишине одинокой спальни. Он не замечает, как вздрагивает, пока звонок продолжает настойчиво звучать и действовать ему на нервы, возвращая вновь дикую головную боль, что за последние несколько минут немного приутихла. Он чувствует, что гнев постепенно овладевает его телом, как вздувается синюшная вена на шее и пар валит из ушей от неконтролируемой злости, но не теряя времени, он все же движется к комоду, где покоится его мобильный. На бледном от недостатки зарядки экране высвечивается знакомое имя, от которого он едко усмехается и качает головой. Это совершенно последний человек, с кем бы ему хотелось именно сейчас разговаривать. Ему нужна передышка. И желательно надолго, лишь бы только подальше от этих людей, подвластных влиянию денег и корысти, отравляющей воздух. — Да, мистер Ким? — холодно отвечает Чонгук, крепче прижимая к себе телефон. Кто бы только знал, как ему не хотелось отвечать, слышать снова знакомый голос и подчиняться всему, что тот говорит. Почему, черт возьми, этот долбанный контракт делает его таким беспомощным?! — Поступило на тебя предложение поехать в Милан на пару месяцев. Как ты на это смотришь? — раздается монотонный голос на другом конце провода. Здесь нет приветствий, дружелюбных разговоров о всякой мелочи и пожеланий хорошего дня. Только лишь скупое по делу, от которого так сильно воротит и до посинения в горле тошнит. Надоело слушать всех и вся и делать так, как все от него что-то хотят. Он, черт возьми, не какое-то глупое клише, а живой человек со своим видением мира и запросами, не вписывающимися в рамки контракта. — Я не уверен, что сейчас смогу это сделать, — прикрыв глаза, нервно выдыхает Чонгук, так и не заметив, что задерживал дыхание. Слишком много для одного дня. — У меня… — Чонгук, такими выгодными предложениями не разбрасываются, — перебивает мужчина, не желая принимать «нет» за ответ. — Сегодня ты можешь быть востребованным, а завтра никто про тебя и не вспомнит. Нужно испытывать любую предоставленную тебе возможность. К тому же, пригласили только тебя и Тэю, что присоединилась к нам месяц назад. Это огромный шанс выбиться вперед, пополнить портфолио и расширить свой горизонт новыми странами и популярными показами известных модных домов. Они хотят тебя, Чонгук, и ты будешь полнейшим глупцом, если просто так это потеряешь. — Мне нужно подумать, — от отчаяния срывает голос Чонгук. Снова груз ответственности взваливается на его уставшие плечи и он искренне не знает, как можно с этим справиться. Он потерялся. Просто, черт возьми, потерялся, и не знает, чего хочет от этой жизни. Когда его мечта превратилась лишь в ненавистную обыденность, завораживающий блеск софитов больше не приносит удовольствия, а жгучая боль в ногах после очередного утомительного показа лишь изнуряет, а не возносит его до небес или до седьмого облака счастья. Его долгие ожидания и юношеские фантазии разбились в первый же день, стоило лишь ступить на порог модельного агентства Сеула. Все было не так, как он представлял — только деньги, деньги и деньги. Однако ему нужно было не это. А искусство, которое так и не смог найти ни в одном человеке. — Я не могу так сразу дать вам ответ. На фоне слышатся голоса молодых девушек из их агентства, вой оглушительной музыки и хохот нового стилиста. Тот, наверно, сейчас на работе, продолжает отмечать вчерашний успех и фурор, который, к слову, произвел именно он. Нет места стеснению и застенчивости, когда каждый чуть ли не на каждом шагу кричит о том, что он — совершенство, ребенок богов и сам изыск. По-началу было дико принимать такие лестные комментарии и приходилось каждый день впадать в краску, когда очередной модельер или портье хвалили его красивое лицо или великолепную фигуру с утонченными изгибами. Но после пришлось убедиться самому в своей индивидуальности и совершенстве, потому что такой аурой и способностями не обладал больше никто. Здесь нет запредельного эго и чересчур завышенной самооценки, просто стоило лишь окунуться в стадо однотипным моделей, одинаковых лиц и отсутствия у них каких-либо эмоций. Бесстрастные куклы с пустотой не только в голове, но и в душе. После этого он уже больше не старался заводить новые знакомства. Потому что ждало лишь одно — разочарование. — У тебя есть время до вечера, — отрезает директор, не давая возможности вставить и слова. — Постарайся взвесить все «за» и «против», чтобы не ошибиться в своем решении. Второго такого шанса может и не быть. — Хорошо, мистер Ким. — Ты умный мальчик, Чонгук. Так позволь миру увидеть твое искусство. Позволь им увидеть тебя, — понижая голос, напоследок говорит мужчина, прежде чем отключиться. Тело, кажется, его больше не держит. На трясущихся ногах, он снова садится на кровать, подтягивая к себе колени, словно это поможет ему удержаться на плаву, а тирадам директора исчезнуть в просторах его обители. Дождь все также продолжает нескончаемо трезвонить в окно, только Чонгук слышит лишь биение собственного сердца и учащенный пульс в районе висков. Зубы до крови кусают губы в нахлынувшем приступе нервозности, руки невыносимо дрожат, а мысли запутались в шерстяной клубок и не хотят распутываться. Он не знает, что делать. Не сейчас, когда его жизнь снова на распутье, а единственный человек, что удерживал его в равновесии и помогал оставаться с собой, исчез с радаров, оставив после себя сплошное ничего с ароматом ромашкового шампуня. Снова хочется поглубже зарыться в одеяло, уткнуться лицом в подушку и больше никогда не открывать глаз, игнорировать этот порочный мир, чтобы только быть наедине с собой и своей печалью, вновь вспыхнувшей в его израненном сердце. Ему нужно найти выход. И номер, к слову, находится слишком быстро. На том конце отвечают не сразу. Приходится ждать несколько долгих минут, прежде чем в динамике раздастся дорогой сердцу голос. Он тоже по нему скучал. — Доброе утро, Чонгук-и. И так становится тепло на душе, будто там расцветают пушистые пыльно-розовые пионы, в которые так хочется зарыться носом. Вдыхать поглубже в легкие сумасшедший аромат и наслаждаться жизнью, витающей вокруг охапки великолепным цветов с крупными шапками лепестков. Словно он снова дома, где всегда горячий чайник на плите, а в холодильнике припасены клюквенные кексы с заварным кремом сверху. Словно не было нескольких лет разлуки, а память, что еще жива, трепещет яркими воспоминаниями и последними событиями ушедших лет. Жаль, что время так скоротечно. — И Вам, мистер Пак, — кивает Чонгук, даже если абонент его не видит. — Как ты? Хочется сказать, что «никак». Но взволнованный голос в динамике крушит его крепкую броню, построенную за последний месяц. Оказывается, как мало нужно, чтобы сделать его таким маленьким и уязвимым. Как мало нужно, чтобы ослабить его защиту и позволить себе впустить одного единственного человека, что поддерживал его на протяжении всего времени, что они знали друг друга. Удивительно, что они сразу нашли общий язык. Понимающий и рассудительный мужчина средних лет, с невероятно солнечной улыбкой и ямочками на щеках, глаза в форме полумесяцев и звонкий смех, когда Джин вновь рассказывает очередную смешную шутку. Он просто обожал те вечера, когда они собирались на их просторной кухне поздно вечером, пили чай с Рижским черным бальзамом и вели многочасовые беседы обо всем и ни о чем. Это действительно дорогого стоило. И сейчас этот же человек продолжает проникаться всем своим сердцем к нему, даже если он подвел самого важного для него человека. — Я в порядке, благодаря Вам. Спасибо, что забрали меня домой, — и невозможно скрыть смущение, разукрашивающее его бледные щеки. — Ты же сам прекрасно знаешь, что я всегда рад быть рядом, — ласково отвечает мужчина, и Чонгук уверен, что тот сейчас улыбается, где пухлые губы расплываются в нежной улыбке, а глаза исчезают между щеками и верхним веком. — Для меня это очень много значит. — Я знаю. Некоторое время они молчат. Чонгук слышит на том конце сбивчивое дыхание и небольшой кашель, шарканье тапочек и далекий шум телевизора в гостиной. Значит, сегодня у него выходной. И ему чертовски неудобно отвлекать его своими разговорами и проблемами, навалившимися снежным комом. — Как там Чимин? — не удержавшись, все же спрашивает Чонгук, мысленно ругая себя, что не смог вовремя остановиться. Его длинные пальцы от неуверенности тревожат ноющие заусенцы, что начинают кровоточить от очередного вмешательства, но он упорно не обращает на это внимание. Потому сейчас это совершенно не главное. Важно совсем другое. — Я не хочу тебя осуждать, Чонгук-и, но ты его подвёл, — вздыхая, хмуро отвечает мистер Пак. А Чонгук чувствует, как трещит по швам его залатанная душа. — Когда ему так сильно была важна твоя поддержка, он её не получил. Нет, не моя, а именно твоя. Потому что в своей жизни Чимин считал тебя всем и даже больше, но когда он нуждался в тебе, как ни в ком другом, ничего не получил. Я не хочу тебя обидеть или ещё что-то, ты мне как сын, Чонгук, но я не могу смотреть, как мой ребёнок просто перестаёт существовать. — Как он? — дрожащим голосом спрашивает Чонгук, едва сдерживая слезы. Он больше так не может. — Я его не узнаю, понимаешь? — и нельзя не заметить, каким потерянным звучит его голос. — Он больше не смеётся, не улыбается, я даже забыл его звонкий смех. Я знаю, что Чимин не в порядке, но я ничего не могу с этим сделать. Впервые ощущаю себя таким бесполезным даже для собственного сына. — Мистер Пак, Вы не должны так говорить, — не выдержав, настойчиво возмущается Чонгук, резко вставая с кровати. Ноги невыносимо сводит судорогой, глаза наливаются слезами из-за внезапной вспышки боли, но он из последних сил старается сдерживать себя в руках. Он не может сейчас сломаться, не тогда, когда от этого зависит чужая жизнь. Он обещал себе выстоять и продолжить идти дальше. Но как это сделать, когда дорогой для него человек страдает от бессилия? Как он может помочь? — Это не ваша вина, — в отчаянии шепчет юноша. — Я не смог вернуть его к жизни за два года. Мы сделали его таким, Чонгук-и. И он больше не может сдерживаться, когда слезы невыносимым поток льются из покрасневших глаз. Громкие всхлипы одни за другими слетают с его истерзанных уст, но он никак не может их остановить, когда все тело бьет панической дрожью, а зубы стучат друг от друга. Ему хочется громко кричать и вырвать из-под кожи свое уставшее сердце, что больше не может работать, но вместо этого вырывается лишь пустой звук, а руки так безвольно опускаются вдоль тела. Он поглубже зарывается в свои колени, в надежде успокоить свои нервы и немного прийти в себя, только на другом конце эхом отдается надрывный голос мужчины и неразборчивый шепот. Но Чонгук прекрасно знает, что тому тоже так сильно больно. — Простите, — еле-еле выдавливает из себя Чонгук, когда истерика начала понемногу спадать. Черт, он такой слабый. Бесполезный. — Ничего уже не вернуть, Чонгук-и. Чимин сделал свой выбор. И если он означает, что между вами все кончено, я поддержу его. Знай, что ты мне дорог, но я не могу идти против своего сына. Я попытаюсь сделать его счастливым. Без тебя, Чонгук. — Я понимаю, — последний раз всхлипывает юноша. Больше не находится слов, чтобы что-то ответить. Кажется, именно в этот момент вся суровая реальность упала перед его ногами. Больше ничего нельзя вернуть. Больше нет и не будет их. Поезд уехал, а он так и остался на вокзале среди незнакомых лиц. Совершенно один. Наверно, это уже его судьба. — Думаю, мне пора, — откашливаясь, прерывает затянувшуюся паузу мужчина. — Новый проект, слишком много нужно успеть сделать. — Да-да, конечно, — совсем безжизненно отвечает Чонгук, даже не пытаясь скрыть всю свою укоренившуюся боль. Ничего не имеет смысла. — Еще раз спасибо, что были рядом, когда мне это было нужно. — Береги себя, Чонгук-и, — и больше ничего. Оглушающая тишина, тянущая на дно. Кажется, легкие сдавило в тисках. В голове невыносимо стучит, он пытается сделать глубокий вздох, но ничего не выходит. И впервые ему становится страшно. Ему нужен свежий воздух. Срочно. Еле-еле он выпутывается из-под одеяла, сбрасывая его куда-то на пол, натягивает на себя первую попавшуюся толстовку и спускается вниз, даже если ноги умоляют его не делать резких движений. Он слышит, как на кухне гремит посудой домработник, а в гостиной витает аромат приготовленного кофе. Но ему сейчас все равно. Лишь бы побыстрее выйти на улицу. Лишь бы побыстрее уйти от себя и своих тревожных мыслей. Не говоря Джину ни слова, Чонгук выбегает из дома, даже не удосужившись закрыть за собой дверь, и, не обращая внимание на сумасшедший ливень и холод, направляется прямиком в беседку. Тут немного душно и невыносимо пахнет сыростью и влажным деревом, но это лучше, чем постоянно ощущать на кончике языка запах ромашек, сводящий его с ума. Хочется закурить. Он отчаянно обыскивает все полки, выворачивая все вверх дном, в надежде отыскать завалявшуюся пачку Black&White, потому что иначе не сможет вынести это все. И чуть ли не плачет от радости, когда те находятся в небольшом сундучке на верхней полке, пусть и слегка отсыревшие от чрезмерной влаги. Закуривает любимые сигареты, от наслаждения прикрывая глаза, выпускает наружу клубы дыма, и, кажется, немного отпускает. Внутри все также сильно душит пустота и гнетущее одиночество, но он не дает им вырваться наружу. Срубает на корню и сшивает толстыми нитками с неровной тесьмой. Только чтобы утопить эту невыносимую печаль, дышащую ему в затылок. Только чтобы утопить себя в ней. Он не замечает мокрой одежды и босых ног, шум дождя и рёв мотора проезжающих вдоль дороги машин. В голове лишь ничего. Так странно. Словно его накаленные до предела эмоции и чувства притупились. Его когда-то внимательный взгляд расфокусирован, он смотрит на мокрые качели, усыпанные бисером воды, но видит лишь сплошные белые пятна и иногда тёмную рябь, мигающую перед глазами. Длинные пальцы неловко дрожат, когда он в очередной раз подносит сигарету к губам и пытается поглубже затянуться, зубы стучат, а ресницы подрагивают каждый раз от ледяных капель дождя, попавших ему на лицо. Дым не попадает достаточно в легкие, смятение и потерянность не пропадают, и он закуривает ещё одну, игнорирую пепел, оседающий на дорогом дереве. Все так неважно и безразлично, что его это невыносимо пугает. Все не должно быть так. Или, может быть, с ним что-то не так? Это нормально, когда внутри, кажется, что-то умерло? — Пожалуйста, скажи, что все будет нормально и это не серьезно, — умоляет Чимин, еле-еле пытаясь сдержать свои слёзы, что скопились в уголках миндалевидных глаз. — Пожалуйста. — Я не могу, — качает головой Чонгук, замечая, как дрожат чужие руки и лопаются капилляры в прекрасным глазах. — Ты больше не сможешь ходить, Чимин. Он до сих пор помнит этот крик, полный боли, разносящийся эхом по всей больнице, помнит этот потерянный взгляд и сорвавшиеся связки от долгого плача. Потому что после этого он больше не мог нормально спать. Потому что стоило лишь прикрыть глаза, как отчаянный крик вновь глушил его в темноте. И именно тогда он впервые почувствовал страх. А что же будет дальше? Что будет с их жизнью? Как они смогут заставить это работать? И. Как они будут друг друга любить? — Как же я буду танцевать? — прикусив губы, в отчаянии спрашивает Чимин. Он внимательно следит за сжавшейся фигурой своего парня и не может понять, что сейчас чувствует. — Чимин, пожалуйста, — едва сдерживая истерику, просит Чонгук. Он не может видеть больше слез в самых красивых глаз, не может видеть боль и хмурость на родном лице, и небольшие ладони, сжатые в кулаки. Не может видеть холод в темной радужке, когда еще буквально пару дней назад там была ни с чем не сравнимая радость и бесконечное счастье. Как они оказались здесь? — Как я смогу жить? — добивает Чимин, больше не сдерживая новый поток слез и панику, вырывающуюся из его тела. Но слов так и не нашлось, чтобы ответить. Потому что оба знали, что больше ничего не будет как раньше. Больше не будет голубого неба над головой и счастья, когда-то окутавшего их сердца. Ему бы хотелось успокоить сжавшееся тело и стереть ненавистные слёзы, стекающие по красивому лицу. Забрать все себе. Только тело словно залили свинцом, ноги приковало к полу, а глаза устремлены куда угодно, только не на того, кто умоляет его спасти. Потому что в этот раз кажется, что не сможет. Что-то внутри умирает, а он просто не может это удержать, позволяя ему проскользнуть сквозь пальцы и раствориться в тумане недосказанности и боли, что беспощадно дерёт мягкую кожу щёк. — Все будет хорошо, — выдавливает Чонгук, стиснув губы. Даже если сам не верит своим же словам. Он видит, как потухает огонёк надежды в блестящих от слез глазах, как разбивается дорогая ему жизнь, и ничего не сможет с этим сделать. Потому что именно в этот момент его душа разбилась вместе с его любовью. Именно в этот момент он сделал ошибку, от которой после будет сожалеть всю жизнь. — Убирайся, Чонгук, — надломленным голосом кричит Чимин, вцепившись пальцами в волосы. — Я не хочу никого видеть. — Чимин, — пытаясь прикоснуться к его руке, умоляет Чонгук. Но тот его словно не слышит, уйдя с головой в свое горе. Отдергивает руки и поворачивает лицо в другую сторону, чтобы только не смотреть на него. Это больно, когда между ними лежит столько лет отношений. Но он не хочет ссориться, когда тот сейчас так раним. — Уходи, — отрезает Чимин, не позволяя сказать что-то еще. И он уходит, даже если что-то внутри умоляет его остаться. Словно если он переступит черту палаты и оставит все так, как есть, то потеряет самое важное, то ценное и хрупкое, что лежит в его ладонях. Слезы градом скатываются по его щекам, но он даже не пытается их скрыть, стоит лишь вспомнить тот роковой день. Он все помнит до мельчайших деталей. Потому что именно тогда лед дал трещину. Потому что тогда это казалось пустяком. А сейчас он понимает, что сам оставил умирать того, кто так отчаянно хватался за него как за спасательный круг. Жаль, что он оказался якорем, утащив свою любовь на дно. Больше он не заставит его страдать. — Мистер Ким, я согласен, — выпуская новую порцию дыма, спокойно говорит Чонгук, не замечая настороженный взгляд Джина, что успел незаметно подойти к его небольшому убежищу. Когда абонент на том конце заканчивает звонок, он убирает телефон обратно в карман и обращает все свое внимание юноше, что чересчур выглядит хмурым и недовольным. Только этого еще не хватало. — Что-то случилось? — внимательно изучая чужие покрасневшие глаза и обкусанные вдоль и поперек губы, осторожно уточняет домработник, пока присаживается за плетеный стол. Этот чертов дождь никогда не закончится. — Завтра я улетаю в Милан, — непринужденно пожимает плечами Чонгук, пытаясь казаться равнодушным. Только Джин замечает каждую эмоцию и совершенно недоволен полученной информацией. Он не должен быть сейчас один. Нет, только не снова. — Я не думаю, что это хорошо для тебя в данный момент, — постукивая пальцами по столу, высказывается Джин. Что-то внутри так и кричит не позволять ему улетать в другую страну. Что-то умоляет заставить его остаться. Но когда он видит блеск решимости в темных безднах, то понимает, что любые его аргументы будут бесполезны. — Джин, я ценю тебя, но я сам буду решать, что хорошо, а что нет, — раздраженно фыркает брюнет. Домработник в неодобрении качает головой и глухо вздыхает, понимая, что сейчас ничего не сможет сделать, но Чонгук это игнорирует. Он нервно тушит сигарету, когда внезапная тошнота подступает к горлу, и, проходя мимо домработника, обратно возвращается в пентхаус, так ни разу и не оглянувшись. Где снова его встречает невыносимая пустота и терзающее одиночество. Но он с этим справится. они справятся.