it's not living (if it's not with you)

«будь рядом»

Чонгук знал, что пережить расставание будет тяжело и ужасно невыносимо. Однако он не думал, что это будет настолько больно, словно в его тело вонзили тысячи ножей и воткнули миллион игл, превратив его кожу в жуткое месиво, и оставили умирать где-то в глухом лесу в дали от живого мира, где шанса на спасение просто нет. И сейчас, когда жизнь идет совсем под откос, когда руки самопроизвольно опускаются, обвисая подобно тяжелейшим мешкам, хочется узнать лишь одно единственное: неужели возможно пережить это состояние и попробовать двигаться дальше, пытаясь собрать себя по частям в надежде на то, что когда-нибудь обязательно отпустит и сердце сможет снова работать в том же бешеном режиме, надеясь отыскать «свое»? Только вот почему-то начинает казаться, что это уже никогда не произойдёт, никогда не случится, а он так и останется — один, с оголенной душой и истерзанной мышцей где-то глубоко слева. Потому что хрупкое сердце, что еле-еле бьется в груди, не может так нещадно ныть и отдавать такой жестокой болью, от которой руки и ноги словно напрочь парализовало, да так, будто больше он не подвластен себе и своей жизни, превратившись в тряпичную неживую куклу. Где его тело просто несет кристально чистое море, втягивая лишь сильнее в свою воронку, когда его поглотит колючая неизвестность и окутает заржавевшими цепями неизведанное дно, похоронив его молодость, его юность и любовь, безвозвратно отданную лишь одному единственному человеку, отказавшемуся от его отягощающих чувств. А когда-то все казалось бесконечным и безмерным, без чертова срока годности и колких мер предосторожности, таким чистым, таким вечным и легким, до безобразия приятным, превращающим его в мягкое месиво нежных и трепетных чувств, раскрывающих его крылья за спиной. Он привык любить, привык теряться в этом едком ощущении, впадать в глубокую яму с головой, даже не подозревая, что когда-то нужно будет попытаться из нее выбраться. Только вот почему же его никто не спросил, хотел ли он этого? Почему? А теперь, если честно, он просто устал. Действительно устал засыпать и просыпаться с резкой головной болью, ощущая жар своего тела и невыносимую дрожь; срывать голос в безмолвном крике, когда последнего уже совсем не осталось, и умываться собственными слезами, что так бесконтрольно льются из его глубоких глаз, когда он этого вовсе не чувствует. Только лишь ощущает после до безумия влажную подушку, что напрочь пропиталась его жгучей болью, его самыми страшными терзаниями и беспокойством, какое он испытывает каждую ночь напролет, если удается элементарно сомкнуть тяжелые веки и хотя бы немного вздремнуть. Его глаза, что когда-то сияли здоровым ласковым блеском, превратились в пустые бездны, где разрушены и сожжены многовековые мосты и образовалась огромная пропасть, где тонут ни в чем неповинные люди и пропадает весь этот искусственный мир, что еще совсем недавно было в его теплых ладонях. А полопавшиеся ярко-красные капилляры и огромные, совсем нездоровые круги свидетельствует лишь о постоянных бессонных ночах и вечных кошмарах, что преследуют его изо дня в день, заставляя после просыпаться в судорогах и дикой мигренью. Он устал надрывно кричать по ночам, что есть сил в его истерзанном теле, когда падающие звезды чертят черное небо огнистыми полосками. Словно в бреду, повторять одно и тоже наизусть выученное имя, что так трепетно и нежно слетает с его до невозможности сухих и безжизненных губ и еще долгое время остается мучительным послевкусием. Устал, черт возьми, умолять Джина обнимать его глубоко-глубоко в темноте, чтобы только больше не видеть преследовавшие его жуткие кошмары и самое красивое лицо, озаряемое в кромешной тьме, когда его опустошенная душа снимает, с себя, наконец, потрепанную бархатную мантию. Чонгук просто больше так не может. Не может без него. И это едкое чувство, растекающееся по его телу подобно медовому зелью, убивает его. От осознания того, что теперь он живет один на один, с самим собой, в своей собственном мире, в дали от того, кто в него верил, кто заставлял любить этот мир и любить себя, ему хочется вырвать свои глаза и каждый волос на голове, лишь бы больше не слышать этот тягуче нежный голос, что отдается ласковым трепетом и кусается подобно изголодавшемуся дикому зверю. Потому что больше он не сможет справиться с океаном печали и безграничного отчаяния, не сможет улыбнуться в конце истории и гордо рассказать каждому, как он смог встать с подбитых коленей, где руки напрочь покрыты цветущими мозолями и лунками от острых ногтей, и продолжить цвести дальше, лишь ночами загибаясь от невыносимой тяги и боли, выворачивающий его наизнанку. Теперь он разбитая фигура шахматной доски, неспособная ни на что, кроме пустого и никому ненужного существования, лишнего дыхания и места, что он занимает в этом мире, явно не предназначенным для него и его жалкой души. Как в один миг могло все измениться? Почему каждая жизнь висит на тонком волоске и не подвластна обстоятельствам, а только лишь острому серпу и чужой руке, не щадящей никого? Почему? Только нет ответа: ни на миллиарды вопросов, ни на один самый простой. Люди погрязли в круговороте чужих судеб, верша свой собственный самосуд, не задумываясь о значимости каждой жизни и последствий, когда они вносят свою лепту. Так почему же нельзя изменить условия? Почему нельзя поддаться искушению счастья и постараться вылезти из кожи вон, но не оставить умирать нуждающегося человека, что явно пропадет без необходимой для него руки и той поддержки, ради которой он еще движет своими легкими и пытается дышать, поглубже вдыхая этот бесполезный смог воздуха? Почему? Чонгук не знает. И вряд ли сможет теперь узнать, когда его глупое сердце растерзали голодные волки, а самый близкий человек, ради которого он был бы готов предать весь мир, оставил его одного, захлебываться собственным горем и убивать в себе все живое, что вряд ли когда-то вновь превратится в тлеющий огонек надежды. Не сегодня. И вряд ли завтра.

~

Утро началось по-необыкновенному тихо. Да, последние пару лет он привык тут к оглушающей тишине, привык лишь к звону щебечущих за окном птиц и жужжанию пылесоса, когда Джин намеревается устроить уборку в самое раннее утро. Но сейчас было всем совсем иначе. Пробудившись, когда оковы сна, наконец, сняты, а черные бездны уже высохли от жгущих слез, что до сих пор еще терзают его чересчур нежную кожу, Чонгук понимает, что наступил еще один невыносимый день и его как-то нужно перенести, пережить и просто пересуществовать. У него нет сил подняться с постели, нет сил умыться и просто почистить зубы. Его тело вновь умирало в пучине тянущих мышц и ночных судорог, когда он толком не понимал, от чего именно кричит: от разбитого сердца или ног, где сухожилия рвутся подобно шелковым нитям. Но и тот и другой вариант оставили своей след. И неважно, что именно явилось причиной. Просто теперь он способен лишь лежать в постели с пустующей стороной слева, даже несмотря на то, что еще совсем недавно она проминалась под тяжестью тела его домоработника, и тупо пялиться в белоснежный потолок, рассматривая зеркальные софиты со своим не очень-то живым видом. Наверно, он больше похож на смерть, чем на нормального человека. Хотя, теперь это будет его будничным состоянием. За окном какой день продолжает греметь проливной дождь, поливая летние качели и небольшой столик в беседке. Звук огромных капель, эхом разносящийся по свободной комнате, заставляют Чонгука вырваться на немного из своих гложущих и чересчур угнетающих мыслей, чтобы вновь, хотя бы чуть-чуть погрузиться в реальный мир; где за окном стеной льет ледяной небесный душ, а птиц почему-то больше не слышно, лишь стрекочущие мотивы каких-то насекомых, которых он, к слову, совсем не любит. Из приоткрытой двери его комнаты доносится едва уловимый запах свежесваренного кофе и поджарого кекса, что томно печется в духовом шкафу. Странно ощущать все эти запахи, когда раньше он любил вкушать лишь нотки чистого белья и ароматизатора, что висит у изголовья кровати, с каким-то хвойным запахом. А теперь Джин не закрывает дверь, оставляя ее практически напрочь открытой, чтобы на случай примчаться по первому зову и укутать его в своих сильных и таких необходимых объятиях. Ему стыдно, что он ведет себя так: без капли мужества и какого-то стержня. Но кажется, что его домработник и не хочет, чтобы он цеплял на себя одну из масок безразличия и претворялся, что в его жизни все действительно нормально. Поэтому он позволяет себе просто отпустить свое внутреннее «я», что хочет много плакать и находиться в тишине, наедине с собой, и поддаться своим настоящим эмоциям, выворачивающим его наизнанку. Но так хотя бы становится чуть-чуть легче. Но не совсем. Поэтому, собрав себя немного по кусочкам, Чонгук все же заставляет встать себя с кровати, стиснув зубы, поочередно опуская то одну, то вторую ногу, перед этим разминая каждую мышцу в напряженных конечностях, надеясь, что это позволит хотя бы немного облегчить его боль. Только с первого раза нормально подняться так и не выходит. Черт. Он с болезненным стоном садится обратно на постель и зло усмехается, ненавидя своим ноги и то, что является таким беспомощным. Не передать словами, как ему хочется их растерзать, хочется искалечить, в надежде, что это поможет ему снять с себя ежедневные тяготы и дышать немного свободнее. Но это, видимо, его мечта. Вместо этого он начинает усерднее натирать икры, двигая сильными пальцами вверх и вниз, и постепенно подниматься выше, массируя одеревенелые бедра, где он четко чувствует скопившиеся узлы на оголенных участках кожи, что не покрывают домашние шорты. Он нажимает кончиками пальцев на больные точки, сразу ощущая, как ноющие мышцы немного расслабляются, постепенно разогреваются и превращаются в нужный пластилин, который поможет собрать себя как конструктор и, наконец, просто встать. Это все-таки действует. И со второй попытки, он все-таки поднимается с постели, удерживаясь за спинку кровати, в миг чувствуя, как его ноги освободились от первоначальных тягот, и теперь он может двигаться как нормальный среднестатистический человек. Но желания нет сразу спускаться вниз, являя всего себя миру и вновь ощущать беспокойный взгляд Джина, и читать мольбу в его глазах, чтобы он просто взял себя в руки. Чонгук так не может. Поэтому он идет в ванную; принимает прохладный душ, снимая с себя утреннее напряжение, освежает голову, втирая массирующими движениями какой-то морской шампунь, и после просто стоит под ледяными струями воды, как последний шаг к возвращению в действительность. Где все не так красочно, как хотелось бы. Но водные процедуры все-таки помогают. Его голова немного проясняется, ум начинает свой нормальный мыслительный процесс, а слегка отдохнувшее тело готово идти в бой, сворачивая горы на своем пути. Правда, мало что из этого он по-настоящему чувствует. Лишь отчасти и всего понемногу. Но он как-нибудь переживет. Наверно. Высушив голову и вытерев тело махровым полотенцем, Чонгук, вернувшись в комнату, достает откуда-то с полки свободные спортивные штаны цвета хаки и толстовку, от которой бешено бьется сердце и мутнеет в глазах. Потому что не его. Но обещал, что обязательно при любых обстоятельствах ее у себя сохранит. Только почему-то от этого очень больно. Не спеша он натягивает на себя чистую одежду, надеясь выглядеть немного посвежевшим, и спускается вниз, где уже во всю гремят столовые приборы и кипит чайник, оповещая о приближающемся завтраке и наступлении нового дня. Правда, он не хочет ни того и ни другого. Можно ему просто билет в никуда? — Доброе утро, — заметив неловко стоящего Чонгука в дверном проёме, говорит Джин, нарушая сквозившее между ними напряжение. Нет, оно не колется, но все же оставляет после себя не очень приятных песчаный осадок. Он аккуратно расставляет на столе столовые приборы, сортируя вилки и ложки, разливает ароматный чай с мелиссой по ажурным чашкам и ставит сахарницу, напрочь заполненную белоснежными криссталическими кубиками. Его движения кажутся такими свободными и плавными, словно он морское существо, движущееся в толще воды, что минует все встречающиеся на его пути препятствия. И это завораживает, чуть успокаивает и немного расслабляет, когда, наконец, приходит осознание того, что он все-таки дома, а не в душных странах, от которых его так жутко воротит. — Доброе, — сухо отвечает Чонгук, молча проходя на кухню, минуя расторопного Джина, и усаживаясь за обеденный стол, напрочь заполненный едой. Правда, ему даже кусок в горло не лезет, несмотря на то, как сильно он обожает яйца пашот. Его желудок беспощадно сжимает очередной спазм, от которого вновь проступают слезы и хочется бесконечно выть. Давно уже пора взять себя в руки и перестать хандрить, наконец, нормально поесть и постараться набраться сил, а не вновь опустошать свой организм, скорчившись над белоснежным толчком. Если честно, он не знает, зачем так мучает себя и свой желудок, когда вместо съеденной пищи выходит лишь горьковатая желчь, что напрочь сдирает его поврежденное горло и оставляет после себя кровоточащие язвы, мешающие элементарно нормально пить и просто дышать. Но, наверно, причиняя себе немного физической боли, становится легче перенести моральную. Только…так ли это? — Как спалось? — продолжает домработник, совершенно игнорируя кислое выражение лица собеседника и пустой взгляд, направленный куда-то в большое панорамное окно. Где очередные сутки идёт проливной дождь, возвышаясь Китайской стеной, заполоняя и заграждая собой цветущий сад и розовый восход, ласкающий потускневшие стены одиноко стоящего дома. И Джин знает, как этот вихрь воды ненавистен ему, знает, как тот чувствует себя потерянным и совсем неживым, когда в комнатах царит вечный мрак, съедающий изнутри, а тусклый свет ночника придает лишь атмосфере тяжелого угнетения, а не так необходимого успокоения. Поэтому сейчас, когда Чонгук наблюдает за каплями дождя, стекающими по стеклу, он знает, что тот до сих пор так и не может прийти в себя. И он не в праве его в этом винить. — Могло бы быть и лучше, — усмехается Чонгук. Он придвигает к себе поближе тарелку с нарезанным авокадо и пашот, украшенным красным перцем и прованскими травами. Аккуратно отрезает небольшой кусочек, наблюдая, как медовая жидкость вытекает из отварного белка, превращая фарфоровое блюдце в картину маслом с впечатляющим натюрмортом. И этот вид, что постепенно воссоздается на гладкой поверхности, его настолько завораживает, что он забывает на несколько секунд, что до боли несчастен и одинок. Странно, не так ли? Только домработник, как обычно, возвращает в реальность, где за окном творится не пойми что, точно также, как и в его истерзанной душе. — Снова проблема с ногами? — взволнованно уточняет Джин, когда замечает исказившиеся от боли черные глазницы и поджатые бледно-розовые губы, похожие на тонкую кривую линию. Там, на дне песчаного океана бушует сумасшедший шторм, уносящий жизни подобно расколотым раковинам, превращая их в ненужную пыль. Он прекрасно знает это его состояние. Когда тот борется со своим внутренним демоном, что так умело дёргает за нужные нити, подчиняя, а после оставляет его мучиться и упиваться собственной беспомощностью, где никто, кроме него, не сможет ему помочь. Он — один. И почему-то от этого факта его сердце отчаянно скулит, борясь с множеством непонятных чувств, что не представляют, как его протянутая рука сможет облегчить его бесконечные страдания. — Лучше сказать «опять», — поправляет Чонгук, пока бессмысленно помешивает зеленой чай, даже не удосужившись положить туда немного сахара. — Я постепенно привыкаю к мысли, что мне жить с этим всю жизнь и нужно просто смириться с этими неприятными чувствами. — Может снова стоит проколоть уколы, м? — пододвигая к брюнету брусничное варенье, предлагает Джин. И это море беспокойства в чужих глазах заставляет его чувствовать себя таким маленьким, совершенно ни на что не способным, просто никчемным. Он знает, что его старший товарищ старается сделать все как лучше, старается помочь, только вряд ли в его ситуации обеспечен счастливый финал. Чертовски жаль. Несмотря ни на что, ему просто придется смириться со своей участью, попытаться забыть медовые глаза и до безумия красивую улыбку, выкинуть все самые лучшие воспоминания, чтобы прыгнуть с разбегу в свою пустую жизнь и просто в ней утонуть. — Это не помогает, — настаивает Чонгук, не желая сейчас спорить на этот счет. Он просто больше не хочет слушать очередных тирад врачей, что так уверенно твердят, что ему что-то сможет помочь уменьшить боль. Только вот на деле — ничего из этого совершенно не действует. Будто в него вливают лишь миллилитры воды, а не лекарство, способное его мышцы вернуть в рабочее состояние. — Мне казалось, что тебе тогда становилось немного легче. — В этом нет смысла сейчас, — отрезает Чонгук, замечая, как на его дерзкий тон Джин хмурит свое привлекательное лицо и поджимает розоватые губы. Ему не хочется слушать очередных нотаций, нравоучений, просто тупо хочется поддаться течению и плыть, даже не подразумевая о тяготах и невзгодах. Только вот от домработника невозможно скрыться. — Чонгук, прекрати так говорить, — кричит Джин, вставая из-за стола и кидая столовые приборы в раковину. От чего Чонгуку приходится моментально прикрыть ладонями уши, чтобы только больше не слышать повышенный тон и звон вилок, ударившихся о пол. — Жизнь не заканчивается, понимаешь? — Я чувствую, что она закончилась и мое разбитое сердце считает точно также, — не соглашается брюнет. — Он тебе не звонил? И если честно, сам не понимает, зачем об этом спрашивает, и так прекрасно зная последующий ответ. Но глупая надежда, что все еще теплится в его груди, просто не позволяет отпустить того, кого так требует его бешено колотящееся сердце. — Мы не особо-то общались, чтобы он мне звонил, — убирая со стола чайник и чашки, пожимает плечами Джин. — Я не думаю, что он объявится еще когда-то, Чонгук. И Чонгук соврет, если скажет, что не перестал дышать на услышанных словах. В его голове полный вакуум, теряется напрочь слух и поток непрошенных слез готов вырваться вот-вот наружу. Он стирает выступившие дорожки, надеясь, что сможет скрыть от Джина свое подвешенное состояние и ту, печаль, что сочится из его глаз, рта и кожи. Но тот все видит и просто отворачивается, не желая подпитывать его неуверенность и вводить в еще большую клетку, в которой он так прочно поселился. — Ясно, — вдыхает Чонгук. И после ругая себя за то, что его голос звучит так разбито, так потерянно и так уязвимо. — Хэй, ты должен взять себя в руки, понимаешь? — подойдя совсем близко к брюнету, просит Джин. Он осторожно заключает младшего в объятия, осторожно поглаживая его ссутулившуюся спину и под кончиками пальцев ощущая влажную ткань толстовки. А тот, немного расслабившись от окутавшего его тепла, прижимается к высокое фигуре чуть ближе и укладывает свою чернявую макушку на чужое широкое плечо. Так чуть-чуть легче. — Тебе скоро вновь возвращаться к работе, но такое состояние подорвет твою карьеру. Попытайся двигаться дальше несмотря на невыносимую боль. У тебя сегодня какой-то пробный показ, ведь так? — Да, через пару часов нужно будет выезжать. — Ну вот, немного развеешься. Хорошо, что хотя бы еще немного побудешь в Корее. Я приготовлю на ужин пулькоги, куплю какого-нибудь вина, и мы просто с тобой после посмотрим какой-нибудь, может быть, фильм? Или же просто проведем ужин в беседке, а после я приготовлю тебе горячую ванну с твоими полюбившимися бомбочками соли. — Хочешь купить меня ароматизированной солью? — смеется Чонгук, наконец, вырываясь из объятий Джина. — Я надеялся, что ты больше обрадуешься алкоголю, но я счастлив и от того, что второй вариант тебя тоже устроил. Джин улыбается, когда видит небольшой намек на улыбку у младшего. Наверно, даже не передать словами, как он просто, черт возьми, рад, что тот все-таки может еще питать такие банальные эмоции, выныривать из своего панциря и сиять едва заметным блеском даже в пасмурные дни. А он, в свою очередь, попытается быть рядом и помочь встать ему на ноги, даже если на это не будет сил. — Спасибо за вкусный завтрак, — благодарит Чонгук, пока моет за собой ажурную чашку. И старается пропускать мимо ушей ругательства домработника за то, что выполняет его обязанности. Но он просто хочет хотя бы немного помочь! — Пойду собираться. — Напиши мне после предварительно, когда тебя ждать. — Окей. Напоследок он дарит Джину небольшую улыбку и выходит с кухни, наконец, снимая с себя счастливую маску, что тянет его по краям. Потому что вечно закрытая дверь — распахнута настежь, и в ней никого нет.

~

Чонгук ненавидит суету, ненавидит богатых снобов и людей, с которыми ему постоянно приходится работать. Здесь постоянно витает дымка лжи и значимости денег над эмоциями, здесь нет элементарной честности и человеческого сострадания. Здесь всего лишь людская порочность и отсутствие какой бы-то ни было души. Тут каждый играет в свою игру, по своим правилам, напрочь отметая другие исходы и варианты, словно весь мир лежит у его ног, вся Вселенная крутится лишь благодаря ему и нет такого понятия как «человек» и другая «жизнь». Лишь собственное «я» и чересчур завышенное эго; здесь чувства измеряются миллионами зеленых купюр, а душа считается невыгодным предложением. Здесь гнилой мир из шоу уродов, где люди каждый день укрепляют свою маску дополнительными бонусами за свою чрезмерную желчь, грубость и пророчество, слетающее с их тонких и до безобразия сухих губ. Он ненавидит свою работу. Но лишь сейчас находит в этом свое спасение. Не обращая внимания на глазеющих манекенщиков, он идет прямиком в гардеробную, где собралось уже порядка двадцати гримеров и стилистов, кучка зазнавшихся модельеров и их верных секретарей, кидающих свои дешевые и пустые взгляды в сторону других, отличных от них самих. И он совершенно не стесняется входить в их число, вытягивать свои острые когти, если потребуется, и высказывать свое мнение, если будет чем-то недоволен. Потому что обещал Чимину всегда оставаться самим собой, несмотря ни на что. И он будет, даже если больше некому им гордиться, даже если больше никто в него не верит и не шепчет в глубокой ночи «я знаю, что ты со всем справишься, всегда». Даже если больше не будет тех нежных и таких ласковых объятий, когда небольшие ладони касаются его спутанных волос, он будет верен себе и своему собственному «я». Жаль, что реальность слишком паршива. Потому что напрочь заполненная людьми комната встречает его скупыми и оценивающими взглядами, где каждый так и мечтает превратить его в ничто, стереть с лица земли и просто занять его место, как приданное. Но Чонгук лишь старается это игнорировать. Проходя мимо каждого, кто бросает на него едкий взгляд, он просто идет в конец гримерной, присаживается за небольшой туалетный столик с табличкой с его именем и ждет визажиста, что приступит за его болезненный вид. Да уж, круги под глазами темнее тучи, искусанные губы со свежими ранками и небольшие отеки, совершенно не придают презентабельности его виду. И он уверен, что его обязательно будут ругать за то, что он не наносит на лицо увлажняющую маску и не пользуется на ночь кремом, со слишком приторным запахом, от которого его глаза порой начинают слезиться. А ему придется лишь виновато улыбаться и твердить, что обязательно начнет ухаживать за кожей своего лица и своим здоровьем. Правда, не уверен, что в ближайшее время это случится. Он открывает в поисковике первые попавшиеся ссылки, пока ждет своей очереди, листая одну за другой, надеясь найти какие-то стоящие новости. Но везде лишь обсуждают лоттэ, какие-то малоизвестные бренды, предлагают несколько способов для расслабления и какие-то рекомендации в плане секса. Чонгука от этого тошнит. Но он упорно продолжает тыкать пальцем по вкладкам, пропуская многозначительные заголовки, и в итоге просто останавливается на просмотре фотографий или достаточно интересных видео, если такие попадутся. Однако лучше так, чем слушать бредовые сплетни о звездах или перемывание костей рядом сидящего манекенщика. И он даже не сомневается, что где-то за первым столом кто-то обсуждает именно его. — Снова оторван от всего мира? — разносится где-то сзади. Испугавшись чьего-то внезапного появления, его телефон валится на паркет, а сам он чуть ли не падает со стула, еле удержавшись за столик. Его сердце готово вот-вот вырваться из груди из-за Минсона, что улыбается сейчас своей отвратительной улыбкой и не замечает от слова «совсем» его сурового взгляда. Тот, заметив упавший телефон, вмиг его поднимает и на некоторое мгновение застывает, подобно многовековой статуе, увидев что-то на его экране. Он подозрительно хмурит брови, и Чонгук уже заранее переживает, что послужило резкой перемене настроения. — Это твой друг? — интересуется Минсон, внимательно разглядывая вылезшее фото. И ему совершенно плевать, что это не его дело. Чонгук сам не замечает, с какой грубостью вырывает свой телефон из чужих рук. Он хочет уже выпустить всю свою злость и негодование, сказать все, что он о нем думает, только все это становится таким неважным и бессмысленным, когда он замечает причину всего. Только это последнее, чего он ожидал увидеть. — Не твое дело, — зло выплевывает Чонгук, убирая телефон куда-то в карман джинс. Он не хочет об этом говорить. — Он слишком молод, чтобы быть в инвалидном кресле. Это с рождения? — не унимается манекенщик, с неподдельным замешательством и каким-то искренним переживанием смотря на брюнета. Но даже, если Чонгук и верит его эмоциям, он не хочет ни с кем обсуждать его. — Минсон, я действительно не хочу казаться грубым, н-но…я не хочу обсуждать это с кем-то с работы, понимаешь? К тому же это не моя история, и я бы не хотел говорить об этом, — устало потирает глаза брюнет. — Если тебе это действительно важно, то, нет, это не с рождения. Манекенщик лишь кивает, давая понять, что не будет просить рассказать больше. — Жаль, что это с ним случилось, — удрученно говорит манекенщик. — Но, знаешь, если рядом с ним есть человек, кто продолжает поддерживать и верить в него, он сможет справиться. Моя мама получила такую травму в возрасте тридцати лет, я был еще совсем ребенком, совершенно не понимал, как ей может быть тяжело. Только она не смогла с этим смириться, продолжать жить и радоваться каждому дню. На свой тридцать первый день рождения она покончила с собой. И я до сих пор жалею, что не был тем, кто помог бы ей держаться. Нельзя не заметить, как он нервничает, пока изливает душу малознакомому парню. Но эта искренность, что плещется в радужке его янтарных глаз, убивает Чонгука с одного удара, потому что он не смог вовремя подать руку и попробовать помочь тому, кто так старался на протяжении его жизни. Потому что глупый, потому что считал, что нужно лишь время, чтобы все вернуть на свои места, а оказывается, это совершенно не играло никакой роли. Он потерял основную суть, когда увидел впервые Чимина в инвалидной коляске, с печальными глазами, полными непролитых слез, и улыбкой, больше походившей на отчаянную гримасу. Даже тогда он пытался казаться сильным, стойким, способным выжить даже с таким недугом, доводившим его до нервного срыва и криков. Только никто не смог его в этом поддержать, сказать несколько простых слов «мы справимся» и «ты сильный», чтобы перебороть ломающую его болезнь и помочь вновь встать на ноги, даже если бы твердили, что это невозможно. Потому что вместе они бы смогли сделать все. Но он закрыл глаза, когда это было нужно, и поддался сильному течению, несчастной работе, чему угодно, только не человеку, что смотрел на него своим щенячьим взглядом и какой-то мольбой в глазах, когда он уезжал в очередную страну, далекую от суматошного Сеула. Он сам вырыл пропасть между ними, сам позволил случиться тому, что случилось, сам виноват, что отпустил того, кто искренне на него надеялся. — Хэй, Гук, все будет в порядке, когда-то он вновь сможет улыбаться, — подбадривающе сжимая его плечо, уверяет Минсон. Среди всех этих безликих силуэтов, он единственный выглядит таким степенным, до невозможности открытым и живым, словно сами небеса послали его к нему. Чтобы все исправить, чтобы все вернуть на свои места. Даже если у него больше нет билета на поезд, несущий его в счастливое будущее. Он должен сделать счастливым хотя бы его. Чонгук хочет сказать что-то еще, только появившийся из ниоткуда визажист отнимает эту возможность, что ускользает сквозь его пальцы подобно песку. Тот принимается натирать тональным кремом его лицо, растушевывать веки и терзать его губы, вместо того, чтобы дать ему время немного прийти в себя. А манекенщик просто растворяется среди серой массы уставших лиц и вновь погружается в атмосферу бешеного ритма и лжи, коей пропитан весь затхлый воздух сигаретного дыма и дорогого парфюма. Поэтому он вновь возвращается к своей работе, снова позабыв о терзающих чувствах и эмоциях, являя миру лишь кукольное пустое лицо и усталую походку, так полюбившуюся многими заказчиками. Сейчас, когда свет прожекторов и софитов попадает в его черные как смог глаза, когда очередные щелчки замер затмевают стук его колотящегося сердца, он понимает, что жизнь наградила его не тем. Потому что должен быть совершенно не здесь, должен ползать на коленях и просто умолять вернуть его обратно, простить за все сказанное и несказанное, все вылетевшее из его рта и ранящее в самое сердце. Именно там его место, около белесой макушки шелковистых волос и самой красивой в мире улыбки, где полумесяцы озаряют таинственное ночное дно, а медовый голос ласкает фибры его души и превращает в чертовски влюбленного и до невозможности потерянного человека. Потому что иначе его мир превращается в пепел, душа гниет изнутри, а ноги избиваются в кровь. Иначе он просто не живет. Вечер, к большому счастью, проходит достаточно мирно. Несколько надоедливых персон подходят уточнить его контакты, чтобы после пригласить к себе на показ. Его осыпают комплиментами подобно бриллиантам, говорят столько разных интимных и просто будничных вещей, что ему хочется просто воткнуть беруши, только бы больше не слышать эти грязные и отвратные слова, не чувствовать чужих мерзких рук на своей талии, что постепенно сползают на его ягодицы, ощутимо сжимая своими толстыми пальцами, заставляя шипеть от дискомфорта, и после поглаживая, даже не в знак извинения, а просто всей своей открытой похабности. Он мог бы сейчас просто вывернуть руку каждому грязному бесстыжему ходячему кошельку, только у нет ни сил, ни желания. Поэтому он просто отталкивает неприятных людей и спускается в небольшой бар, где-то на веранде известного Дома. — Негрони, пожалуйста. Бармен уступчиво кивает и исчезает выполнять свой заказ, пока он поудобнее усаживается около барной стойки. Людей здесь практически нет; лишь несколько снобов с молоденькими манекенщицами флиртуют друг с другом за достаточно скрытным от чужих глаз столом, только Чонгук все равно их замечает, и даже успевает кивнуть знакомой девушке в знак приветствия. Она немного тушуется от пойманного ее с поличным, но после расслабляется от достаточно умиротворенных поглаживаний по ее бедру, и улыбается в ответ, взглядом умоляя об этом не распространяться. Только вот ему это совсем не нужно и как-то все равно, чем занимаются глупые модели, для чего они соглашаются на все, лишь бы появиться на очередном крупном сборище и посветить своей выстроенной пластическими хирургами фигурой. Но он никого не осуждает, нет, просто искренне не понимает и, если честно, даже не хочет. Звук граненного стекла о деревянную поверхность вырывает его из глубин своих рассуждений. Он вытаскивает из куртки несколько купюр, вручая бармену, что чересчур долго его рассматривает, и просто делает глоток обжигающего коктейля, чувствуя, как джин, Кампари и красный вермут окутывают его обожженное горло с множеством язв и убитый желудок из-за его вечных терзаний над собой. Но ему нравится это чувство тепла, что мигом ласкает его впалые щеки, нравится ощущать жар в собственном теле и разжижженную кровь где-то под тонкой кожицей. Нравится чувствовать себя таким беззаботным и немного легким, когда постепенно забываются удрученные мысли, а в памяти остается лишь одно красивое лицо. Которое он хочет бесконечно целовать до конца своей жизни, если даже не больше. За его мыслями коктейль уходит слишком быстро. Чонгук даже сам не замечает, как заказывает себе еще и еще. Как вливает в себя высокоградусный напиток в двойном размере, а любимые сигареты Black & Gold лишь ухудшают ситуацию, когда он поглубже в легкие вдыхает едкий дым и чувствует, как расслабляется от выпитого алкоголя и убивающего его организм вещества. Бармен с ним не спорит, хотя видит эту заплывшую дымку в его глазах, явственное одиночество и чувство потери, просто продолжает выполнять полученный заказ и краем глаза следить, чтобы этот сильный, но в тоже время сломленный внутри юноша, не натворил никаких дел. Только Чонгук и не собирается ничего делать. Он в очередной раз открывает список контактов, пролистывая до нужного имени и так и порываясь ему позвонить. Тут даже не стоит устраивать тирады, чтобы понять, что ему не ответят. Но это паршивое чувство, жжется где-то в груди и в его голове, словно уставший мускул горит ярким пламенем, сводя его с ума, и кажется, если он не позвонит одному единственному абоненту, сегодня ночью он точно не выживет. И нельзя назвать этот вариант плохим, когда на той стороне слышатся громкие гудки. Он соврет, если скажет, что этот звук не поселил в нем маленькую надежду; чтобы услышать родной голос и просто заплакать от горьких слез, что стоят комом в его горле, и нужно лишь еще немного дров в костер, чтобы он, наконец, выплеснул всю свою боль наружу. Пусть даже здесь, среди ненавистных ему людей и незнакомцев. Но на том конце так и не отвечают. Лишь противный писк уведомляет о записи голосового сообщения. И он решает, что это лучше, чем ничего. — Я скучаю, Чимин, - начинает Чонгук, пытаясь держать себя в руках. — Так чертовски скучаю, что сижу в каком-то баре и напиваюсь в хлам, лишь бы только хотя бы на мгновение ничего не чувствовать. Но, знаешь, я так люблю тебя. Я не помню, когда говорил тебе об этом в последний раз, и ты, наверно, тоже, но…сейчас я понимаю свою ошибку. Прости. И мне искренне жаль, что тебе пришлось быть с тем, кто никак не говорил с тобой о своих чувствах, о вечном и маленьком счастье. Сейчас, когда я остался совсем один, я понимаю, как много упустил и как упустил тебя. Мы ведь были счастливы, да? Мне это не кажется? Я…действительно не могу без тебя, — срываясь на слезы, продолжает Чонгук. Потому что плотина прорвалась и больше нет сил держаться и казаться сильным. Он хочет быть слабым и хочет быть сейчас рядом и в объятиях одного единственного человека. Даже если тот больше не считает его кем-то. — Ты мне так дорог, Чимин. Так важен…я хочу вернуть тебя. Неважно когда, сегодня, завтра или через месяц. Но я хочу вновь быть с тобой, слышишь? Пожалуйста, забери меня отсюда, забери меня к себе и мы…вместе справимся. Со всем, правда. Я изменюсь, стану лучше, но, пожалуйста, Чимин, верни «нас» и полюби меня снова, — вздох. — Прости, что позвонил так поздно. Просто…мне хотелось услышать твой голос хотя бы на несколько мгновений. Жаль, что не вышло. И...я буду здесь, если вдруг ты услышишь это сообщение и…не знаю, может быть, мы сможем увидеться. Черт, я такой болван. Ты не сможешь здесь оказаться…но все же, спасибо, что выслушал. Я люблю тебя, Чимин. Спокойной ночи. Прекратив запись, Чонгук сам не замечает как содрогается от нахлынувшей истерики и слез, что градом льются из его глаз. Он вытирает соленые дорожки руками, надеясь скрыть свое состояние, но ничего не выходит, когда те новой волной вновь украшают его уродливое лицо. Чья-то крупная ладонь ложится на его, сжимая в немом жесте; от нее веет теплом и беззвучной поддержкой, но это еще больше убивает его. Он качает головой, отчаянно плача, и часто всхлипывает, больше не выдерживая натиска вылупившихся эмоций. Просто сейчас, ему это нужно. Отпустить себя и тот айсберг чувств, что сковал его тело своими стальными узами и с каждым днем лишь сильнее высасывает из его залатанного организма жизнь, за которую он уже больше не держится. В чем же тогда остается смысл, если больше нет человека, кто был для него домом, был для него светом, была для него луной и солнцем. Был всем. Так как же жить, если этого больше нет? Непонятно. Он улыбается, когда бармен отпускает его руку, и кивает в знак благодарности. Только в его черных омутах видно, как он ломается изнутри, терзаясь в немом крике, и ищет хотя бы одну причину, чтобы проснуться на следующее утро. но когда-то же должно полегчать?