Сказание о демонах и героях

Сердце никогда не черствеет до конца — в самой жестокой душе всегда есть частичка того, что тебя трогает — так и у сильнейшего демона, и у сильнейшего преступника были такие моменты. Люси ненавидела, когда ее не воспринимали всерьез. Все же, девушке никогда, казалось, и не превзойти мужчин — но она доказывала всеми силами свое, вгрызаясь в это место. Ее никто бы сейчас не посмел назвать теми словами, что регулярно звучали в детстве, никто бы не посмел усомниться в ее авторитете. Возможно, это пережитки прошлого — желание сильнейшего демона в любом проявлении величать ее в мужском поле. В конце-концов, детские травмы слишком чувствительны. И Занкроу как-то… не может не понимать такое. Едва ли ребенок, не нужный своей матери, пусть и не сирота, как Хартфилия, мог не знать, каково это, когда тобой пренебрегают. Занкроу не имеет в себе здравого смысла, казалось, просто от того, что не было никого, кто мог бы его научить тому. Занкроу брошенный ребенок — точно так же, как и Люси; но они оба слишком горды и уязвимы, чтобы признать это. Возможно, то и чувствуют в друг друге — насмехаются даже как-то, но над самим собой, вовсе не над другим. Потому что признаться себе не могут. Оба грубы и сильны — понимают и то, что насилием ничего совсем не решить, так и сидят теперь… вдыхая странный порошок. Едва ли это может способствовать чему-то хорошему, но без воздуха оба не проживут особо. Да и, казалось, никаких побочных действий и нет… кроме их излишней разговорчивости. Голос Люси звучит как-то отстраненно, глухо тогда, когда она, казалось, с безразличным видом рассказывает об основных негласных правилах мира демонов, тогда, когда ее речи затрагивают детство и юность, взросление и нескончаемую борьбу с окружением. Пусть и многие теперь принимают, есть, в конце-концов, товарищи, но… это все совсем не улучшает прошлое. А голос Занкроу напряжен тогда, когда он повествует о своим происхождении. Они в абсолютно разных мирах, и, возможно, с ним в некотором роде обходились куда лучше, но… У каждого свой личный ад — мерять величину страданий вовсе не стоит. Каждый получает испытание себе по силам, и только человек, прошедший их, знает эти тяготы, как никто другой. Сравнивать бедствия нельзя — это грубо; а еще нравы обоих блондинов странным образом успокаиваются. Люси знает многое и подозревает в спокойствии тот самый распыленный аромат. Но сейчас вовсе не до причин всего этого, вовсе и не хочется разбираться. Потому что момент уязвленности… он особый. Его нельзя так прервать склоками и рыками, нельзя ранить самого себя. И… точно так же нельзя забыть того, кому ты мог открыться в этот момент. Пусть это и человек, которого ты не знаешь даже неделю, пусть это даже тот, кого ты не можешь понять. Все равно. Единство душ так просто не отменить, не отмахнуться от него, как от нечта несущественного. Так и на губах Люси поселяется искренняя, даже несколько робкая улыбка — едва ли то, что ранее было вызвать так легко, едва ли то, что не появилось на губах напротив. Демоны алчны и, конечно же, ни за что не упустят то, что… им нужно и важно.

***

— Так… Значит, вы уже знаете, где находится эта провидица, и даже имеете с ней некоторые связи, и нам нужно лишь туда добраться? — Уточняет с подозрением Эвергрин, щуря свои глаза. Все же, подобное удачное стечение обстоятельств кажется до ужаса странным — особенно, если учитывать несколько неловкое выражение этого Нацу. Нет, точно что-то было не так! Но сам дракон, все так же не меняя свое выражение лица, кивает, несколько сосредоточенно жуя свою нижнюю губу, даже чуть отводит свой взгляд, непроизвольно натыкаясь на Фрида. Рыцарь при этом странно дергается, пытаясь лучше укрыться одеялом (к слову, то уже было порвано). Тут тоже нечисто… но жрице не остается ничего иного, как поверить в слова демонов (звучит как-то парадоксально — жрице и верить демонам), другого выбора нет. Девушка лишь вздыхает, беря Бикслоу за шкирку — тот составит ей компанию. Ну не отправляться же беспомощной девушке одной в путешествие по страшному аду, так еще и в компании странного демона! Как джентльмен и рыцарь маг душ просто обязан составить ей компанию. А Фрид… пусть там себе отлеживается. Нехило его покалечили. Так или иначе, воинственная жрица, которая вовсе не намерена ждать, уже совсем скоро исчезает из палаты — и куда только делось ее недавнее остолбенение? Фрид лишь вздыхает, облегченно даже от того, что тот самый дракон теперь ушел — и правда, дышать даже стало как-то легче. Нет, его реакция вполне-таки себе понятна! Не каждый день с тобой случается такое, так еще и пропадает командир вместе с этой капризной принцесской, которая слишком избалована и ничего не понимает… Ну вот что за выбор, а, командир?.. Есть люди куда лучше для тебя… Джастин еще раз вздыхает о своих мыслях — ровно для того, чтобы Вирго аж поинтересовалась, что это с ним такое, нужно ли наказание, раз такой грустный. Маг письмен судорожно хватает одеяло, в отрицании мотая головой. А наказание… как бы он не хотел, свалилось само. Иначе как объяснить то, что в тот же момент в помещении что-то темное мигнуло, а после Мираджейн вся растрепанная в несколько разорванном наряде возникла рядом с Лаксусом? Да еще и вид у нее!.. Волосы распущены, глаза несколько опухли и покраснели явно от слез, и шарахается от Дреера. Нет, говорит себе Фрид. Такого не может быть. Нет, ну. Лаксус ни за что бы так не поступил с той, кого боготворит!.. Он бы ни за что!.. Но довольная усмешка мужчины сводит на нет все убеждения Джастина. Принцесса, ничего не говоря, бросает мрачный, досадливый взгляд на рыцаря, пришедшего ее спасти, а тот нахальным образом, чего совсем не позволял себе раньше, подмигивает!.. Как может такое стерпеть нежное мужское сердце Джастина? Правильно, совсем никак: тот обессиленно опускается обратно на свою постель, думая о том, что все, баста. Это конец. — Ты!.. Что вы сделали с Повелителем и нами?! Да как вы себе это позволили?! — Мираджейн тем временем шипит разъяренной кошкой на Вирго, хватая ту за ворот одежды. Вирго лишь склоняет голову, даже несколько заинтересованно спрашивая. — Накажете? — Штраусс тут же гневно каблучками стучит по полу, бормоча себе под нос неприятные вещи про некоторых особ, хмурится, сетуя на то, через что ее заставили пройти. Но… ее жалобные излияния прекращает одна едкая фраза. — Нам лучше знать, что больше подходит для нашего Повелителя. Холодный шепот. Мираджейн всё так же желает возразить, но ей не дают, ведь накрывают ладонью глаза, а очередной неприятный шепот разливается уже в аккуратное ушко. — Я могу видеть все, что творится в том пространстве. Знаю и про то, как вас позорно отшлепали, принцесска. И… могу демонстрировать то, что происходит внутри. Так смотрите же. Смотрите, не отрывайтесь и поймите, что вы тут никому не нужны. — Вирго хмыкает, а белокурая пленница… Собственными глазами видит, казалось, оживший кошмар. Ведь… Величественная Люси прогибается под каким-то неотесанным мужланом, шепчет сбивчивые просьбы и касается долго-долго; а тот самый Занкроу рычит, довольно усмехаясь, — нет, так не должно быть!.. Мираджейн… не примет такого!.. Но едва ли происходящее может слушаться ее, как и обрывки одежды не восстановятся сами. Принцесса прикусывает губу, сдерживая тонкий всхлип, пока чувствует, как каменеет сама вся — и пусть… она знала, что не пара, тем более демону, тем более девушке, но, но… Она надеялась хотя бы на что-то. А не… вот такой вот ей отказ. Потому что это больно — и даже если это только влюбленность, а не любовь, кажется, что холодеет сердце и кровь еле течет по телу. Неприятное ощущение целиком захватывает девушку: она слегка покачивается, выдыхая блекло, а на глазах ее блестят слезы, что может заметить Лаксус. Каков бы он ни был, какова бы ни была Штраусс, он все равно не может сдержать свои к ней теплые чувства, а от того аккуратно приобнимает, пусть и не понимает, что происходит. И Мираджейн вовсе не замечает насмешливой улыбки на лице служанки, ее победного выражения. Все идёт так, как надо.