Holy Branches

      Проснувшись, Ральф ещё долго смотрит в потолок сквозь ресницы, пытаясь понять, где находится: в воздухе летают частицы солнечного света, под потолком трепещется оборванная паутина; откуда-то издалека, тихонько и даже как-то смущённо доносятся мягкие переборы струн — не громче, чем шорох одежды или шёпот. Сон ли это?       То и дело накатывает на него волна — из света, тепла и звука, — она окунает его в предвечернее золото и греет уставший взгляд; весь он расслаблен, размягчён, как шматок глины, ждущий рук мастера. Время стекает по его щеке и просачивается сквозь пол.       Далеко-далеко поёт юноша — слов в его песне нет, только одинокий, обнажённый звук: такой лёгкий и мерцающий, как блики на воде. Попробуй ухватить — в памяти останется только чувство, как будто вот-вот и рассмеёшься. Влюблённость, выплеснутая в музыку, думает Ральф. Такой розово-жёлтый цвет.       Вдруг он узнаёт его и чуть не вскакивает, подтягивая к себе ноги. Конечно, голос тут же стихает — он был не далеко, а совсем рядом, — и по стене расплываются, вливаясь друг в друга, их тени.       — Это ты? — вырывается у него с хрипом, и Джерри хмыкает. Верно, Ральф хотел спросить другое: он ли играл на гитаре, его ли голос он слышал, из-за него ли сердце колотится, как сумасшедшее… но получилось только: «Это ты?»       Джерри отвечает так, что хочется его стукнуть:       — Это я.       И ни слова больше.       Ральф поворачивает к нему голову: тот сидит на углу стола, замерев, как скульптура, в ореоле света; его рука — прекрасная как никогда — с небрежностью бога придерживает гитарный гриф.       — Ты не говорил, что умеешь играть.       Джерри пожимает плечами, будто не замечая гитару на коленях.       — Консультанту музыкального магазина положено уметь. Разве нет?       — Ты не говорил, что был консультантом…       — Как же! У Ромилли, в магазине инструментов, — даже как-то обиженно произносит Джерри.       — Инструментов? — переспрашивает Ральф, припоминая, что говорил Джерри. — Ох…       — Ты ведь не думал, что Ром торговал молотками?       «Вообще-то так и думал», — про себя отвечает Ральф. Но с Джерри не всегда обязательно говорить вслух.       — Вот же чудак, — фыркает тот и как бы в аккомпанемент этому слову берёт звучный, полный жизни и чудаковатости аккорд. От такого не оттолкнёшься, чтобы спеть, но из такого может родиться любая мелодия — безумно странный.       — Сыграй ещё раз, — просит Ральф.       Джерри слушается. Скрипнули струны, он сделал лёгкое движение рукой… Совсем другой звук, всё другое — чужое и сумрачное.       — Это другой. Сыграй предыдущий.       — Скучно — два раза одно и то же, — замечает Джерри и заглушает струны ладонью.       Ральф ложится на живот, глядя на него снизу вверх — смиренно, как послушная собака.       — У тебя в больнице были пальцы шершавые. Это из-за струн?       — Из-за струн, — кивает Джерри.       Аккорд — пряный, как земля после дождя. Ральф втягивает воздух носом и опускает голову на сложенные руки. Теперь Джерри снова заиграл что-то, словно убаюкивая его: вроде знакомое, а вроде и нет. Наверно, подобрал музыку, под которую они вдвоём танцевали.       — Ты играл другим своим любовникам? — спрашивает Ральф.       Музыка спотыкается.       — Ты считаешь себя любовником, Ральф? — в его мягком голосе нет разочарования — только интерес. Он весь — тот самый странный аккорд.       — А кто я?       Джерри задумчиво хмыкает, и музыка продолжается. Вот и всё. Как ручеёк, который обтекает вокруг камня.       — Меня научил играть любовник, — просто объясняет он, не прекращая игры. — Талантливый парень. Мой первый.       — Ты скучаешь по нему?       — Нет, — так же просто.       Потом он поёт: так тихо, как будто звук доносится из глубины его сердца. Затаившись, Ральф слушает его, но не может понять ни слова: это чужой язык — один из множества тех, на которых говорил Джерри; одна из бесконечных его личин. От этого ему вдруг делается очень тоскливо — хочется выть и прятать голову на дне этой странной комнаты, где каждая вещь — и хлам, и сокровище. Но затем музыка проясняется, и Ральф оживает.       Посмотреть на Джерри ему тяжело, и он изучает кактус за его спиной — уродливый, но чем-то напоминающий ветку из больницы: видно, тоже кем-то любимый. Может, Ромилли хорошо удавалось ладить с колючками — и с Ральфом он поэтому общий «язык» нашёл.       Отчего-то Ральф этому улыбается.       Голос у Джерри чистый, как весеннее голубое небо. Когда он замолкает, кажется, что отовсюду наплывают облака.       — Ты мог бы выступать на сцене, — полушёпотом признаётся Ральф, совсем не думая о словах, о языке, о буквах. В нём говорит обожание.       — Не мог бы.       Джерри ставит гитару на пол. Лицо у него такое же, как и всегда, только глаза — тёмные, будто потухшие.       — Не понимаю.       Он печально улыбается.       — Ты благодарный слушатель, Ральф. Видишь этот кактус? — Джерри поворачивается к окну. Теперь выражения его лица совсем не видно. — Когда мы пришли, земля вокруг него была влажная — это значит, что Ромилли ушёл незадолго до нас. Этот кактус тут всегда стоял, сколько я помню эту комнату. Всегда в одном и том же горшке. И я такой же…       Джерри глубоко вздыхает.       — Я могу играть, но выступать не стану. Могу рисовать, но художником мне не быть. Могу кормить соседскую собаку — тем более, когда сосед, чтобы вспомнить своё имя, читает стопку записок, — но своей собаки не заведу. Могу заниматься сексом, пока тошно не станет, — он горько усмехается, — но семьи… семьи не будет. Партнёра не будет. Никогда.       — Но почему? — как заворожённый, Ральф приподнимается на руках.       Не оборачиваясь, Джерри показывает на свою голову.       РА9.       На языке становится горько. В груди расплывается чёрное пятно — как то, которое Джерри оставил на фанере.       — Но ты всё равно… ты всё равно очень красиво играешь.       Джерри оглядывается на него и смотрит долго-долго: взгляд — как у старика.       — Спасибо, — глухо отзывается он.       В голове проносится всё: и чёрное пятно, и отпечатки рук у него на шее… Много-много цветов и оттенков, как в калейдоскопе. Всё это бьётся в нём, пульсирует.       — Давай… — Ральф поднимается с пола, и вокруг него кружат белые солнечные пылинки. — Давай… пока тошно не станет… — с каждым словом в груди у него всё меньше воздуха, но взгляд Джерри даёт ему новое дыхание — такой, как будто он увидел перед собой чудо.       Из объятия старого ковра он скользит в его горячие, раскалённые музыкой руки. Джерри крепко прижимает его к себе. Кактус купается в солнечном луче.       — С тобой — не станет. Никогда не станет… — Он целует его в мочку уха и вдруг подхватывает на руки: так, как много раз до этого, но теперь Ральф в своей памяти и не бессилен. Их тела продолжают друг друга, как разные части одного узора. — Позволь мне…       Как бы с сожалением, Джерри усаживает его на стол возле окна; они разъединяются.       Теперь глаза Джерри сияют. Ральфу жарко дышать: солнце разогрело ему спину и поджарило лёгкие. Джерри гладит его ноги, и мягкие тени движущихся рук то и дело задевают гитарный гриф. Того и гляди, заиграет музыка…       — Можно я..?       — Можно, — не дождавшись, отвечает Ральф, и Джерри усмехается.       — Я ведь не просто так спрашиваю.       — И я не просто так, — твёрдо отвечает Ральф. Грудь у него тяжело вздымается, и Джерри укладывает на неё ладонь.       — Ты сейчас задохнёшься, — шепчет он, а Ральфу кажется, что сейчас под нежной рукой раскроется его грудная клетка и покажется металлическое сердце.       — Не задохнусь.       — Не смотри вниз, если боишься… — Джерри не слышит его слов. — Вот так, можешь за меня держаться.       Он укладывает его руки себе на плечи, а сам опускается вниз — так легко, как способно только полубожественное создание. Ральф запрокидывает голову: на потолке гуляют тени из других миров; пальцы смыкаются на плечах. Как издалека он чувствует движение воздуха, когда Джерри снимает с него штаны; его сменяет тёплая щекотка дыхания.       Прикосновение губ к бедру оживляет его. Горячая кровь (не бензин) возвращается в его тело.       — Всё хорошо?       Ральф нервно кивает: наверняка Джерри смотрит на него в упор. Сейчас его лицо — водная гладь, и любая мысль расходится по ней кругами. Его ноги — корни плакучей ивы, и внизу вскипают волны. Он не видит их, но чувствует, знает, что они там. А кипяток, когда не смотришь, не обжигает; и боли нет; и страха нет. Только солнце. Только жаркое дыхание, шевелящее кучерявые волосы под его животом.       В ответ на касание он вздрагивает: пальцы его сжимаются, а в голове мутнеет. Мысли плавают в розовом душном тумане. Ему это незнакомо — и оттого страшно, и хочется его остановить… Но это проходит: он узнаёт в новых движениях прежнюю ласку, и тёплая волна удовольствия захлёстывает его с головой.       В нём не осталось ни обиды, ни ревности: он сосуд, наполненный любовью и солнцем — это, правда, одно и то же… одно и то же…       Электричество пронзило мышцы. Ральф что-то мычит, сжимает вдруг чужие волосы — и даже в этом какая-то неосознанная забота. Джерри сразу отстраняется от него, поднимается — и тогда красный заполняет его солнечно-жёлтый мир.       Свет рассыпается дыханием.       Ральф ищет его губы, чтобы поцеловать, но Джерри смеётся.       — Эй, эй… Не лучшая идея.       — Глупости, — фыркает Ральф, но не противится и прячет лицо в его шее. Ладонь движется по спине так легко, как солнечный луч, и стыд не приходит. Его кожа, его шрамы — всё вдруг плавится под жаром чужих прикосновений. Его прошлое — обласканное, убаюканное, как утомившееся животное.       Его вдруг переполняет такое счастье и такое доверие, что он почти что выкрикивает:       — Сними её!       Рука замирает, и слова повисают в воздухе, прежде чем пальцы сжимают ткань футболки и тянут вверх.       Его мир переворачивается вверх дном.       Оказавшись нагим, он ничего не видит, кроме лица Джерри — заворожённого, влюблённого лица, — его губ, шепчущих: «Прекрасен…», и стыд шевелится в нём, но так слабо, так неуверенно, что угасает под первым прикосновением горячих ладоней: они ложатся на плечи, сползают вниз, следуя за взглядом…       Ральф вздрагивает, сдерживая желание закрыться руками, и Джерри поднимает глаза: те будто светятся изнутри.       — Ты не любовник, Ральф.       В его словах — шелест ветра, треск домашнего огня, нежное звучание струн.       — Ты возлюбленный, — тёплые руки обвивают его тело, — почти супруг.       Слова расцветают в нём, как подснежники. Дыра в груди благоухает, и на уголке глаза выступает роса. Он смаргивает её, легонько всхлипывая. Руки крепче обнимают его.       — Раздень меня совсем, — шепчет Ральф, и слёзы льются по его щеке, падают с подбородка на голые ноги. Джерри хмурится: такие странные слова от человека, на котором нет ни лоскута одежды; затем морщинка меж бровей разглаживается, и пальцы скользят вниз по его позвоночнику.       — Вот так? — тихо спрашивает Джерри, когда пальцы находят один из множества шрамов. Ральф жмурится и кивает: теперь он плачет в полную силу, держится за чужую одежду, комкает, сжимает её в кулаках.       Их лица друг напротив друга, распахнуты глаза и души. У него на спине столько одежды, сколько не носят даже зимой: толстые слои молчания и боли, страха, лжи, непринятия, зависти, ревности; чтобы освободиться от такого, мало расстегнуть пару пуговиц: ты ведь, как никак, не из шубы вылезаешь, а из кожи.       Эта кожа дрянная, как у змеи в сезон линьки, но Джерри, кажется, всё равно. Его глаза стекленеют: в них ни отвращения, ни сочувствия — только отражение заплаканного лица — лица забитого мальчика. Его руки нежны и опытны: поочерёдно он снимает с него страх перед отцом, боль от ремня и утраты, зависть к любви соседей, обиду на маму, оставившую его; он снимает с него тёмно-синие пятна, кровоподтёки, следы от тугих бинтов; игриво, как осенний плащ, он стряхивает с него стыд перед собственным уродством.       Он снимает с него большую медвежью тень, стук колёс поезда, отпечатки заботливых рук Маленькой.       Одним куском он срывает сожаления о прошлом.       Его кожа трещит по швам. Между рук, лежащих на спине, струится бензин с кровью, и он трясётся, трясётся, трясётся… Пока поток не иссякает и Джерри не стягивает с него плач и дрожь — тогда он остаётся совсем голый: перед миром, перед Богом.       Перед Джерри.       Впервые в жизни Ральф по-настоящему глубоко вздыхает, и этот звук пробуждает их обоих. Джерри моргает: его взгляд полон тепла и любви; ладони сдвигаются на плечи.       — Я сделал так, как ты просил, — говорит он мягко, — и теперь я одену тебя в чистое.       Руки отпускают его: Ральф чувствует холод на коже и тепло в клетке ребёр. Джерри заглядывает куда-то под стол, в очередную груду хлама; его движения осторожны, и всё это похоже на странный ритуал, но Ральф не боится.       Наконец, Джерри протягивает ему несколько тюбиков краски.       — Во что тебя одеть?       В зелень леса, в синеву реки, в пожар твоих волос, — Ральф указывает ему цвета, и Джерри сбрасывает с рук лишние тюбики. Он встаёт на стул, перешагивает на стол — так, как поднимался бы ребёнок, — и садится по-турецки напротив него.       — Повернись.       — Но тогда ты увидишь…       — Я уже видел их, Ральф, — Джерри кивает на свои ладони, и Ральф соглашается, потому что да, конечно: его руки видели даже лучше, чем глаза.       Несколько неуклюже он поворачивается к нему спиной.       — Будет щекотно — смейся, — очень серьёзно велит Джерри, и Ральф улыбается.       Самыми подушечками он ведёт по его спине, и цвет срывается с кожи на кожу вместе со смехом: потому что щекотно, потому что хорошо; несколько раз Джерри наклоняется и целует его — одевает в нежность.       — Повернись, — снова говорит он, когда пальцы доходят до копчика.       Ральф поворачивается, встречает его взгляд — в груди снова вспыхивает жар, и он показывает на него пальцем.       — Вот тут.       Джерри кивает, размазывая по ладони оранжевый.       — Это хорошо, что ты почувствовал.       Он оставляет отпечаток руки там, где раньше зияла дыра, и обмакивает пальцы в синий, чтобы провести линии рёбер так, будто по ним течёт жизнь; большими пальцами он оставляет маленькие следы зелёного — снова и снова наслаивает их друг на друга, пока не получаются блики листвы. После он утирает пот со лба.       — Ноги?       Ральф усмехается.       — Завтра.       — Завтра, — соглашается Джерри, — а пока и штаны сойдут.       Он помогает ему одеться, но оставляет футболку, чтобы не пачкать. Ральф не против — скрываться больше незачем.       Джерри валится с ног от усталости — да и Ральф ничем не лучше, — и оба они находят убежище между тех самых старых ковров, лежащих, как брёвна, на полу самой странной комнаты в доме.       — Давай всё так и останется? Навсегда, — просит Ральф, укладывая голову ему на грудь.       — Навсегда, — эхом отзывается Джерри и с нежностью ерошит ему волосы.       Ральф засыпает первым.       Просыпаются они вместе: за окном ещё ошмётки ночи, но уже разливается утро; тревожно воет метель.       — Слышишь? — сонно бормочет Джерри. Из одного воя прорывается другой — звонкий, жалобный. Ральф кивает, и Джерри складывает ладони рупором, чтобы завыть в ответ.       Всё так по-дурацки.       Всё так, как должно быть.       — Ты говорил, что пускал её, когда была метель?       — Пускал. Теперь не буду.       — Из-за меня? — впрочем, Ральф уже знает ответ: Джерри говорил об этом. — Пусти её, если хочешь.       — Брось, — он удивлённо поднимает брови, — ты боишься собак.       — Соседей я боюсь больше.       — Я не узнаю тебя! — Джерри широко улыбается. — Тебе так полюбилась Линда?       — Ещё чего, — фыркает Ральф. — Просто устал слушать, как вы вдвоём воете.       Джерри смеётся, и Ральф тоже не сдерживает улыбку. Он видит, как спешно Джерри выбегает за дверь, слышит грохот шагов по лестнице — и всё ему кажется вечным, чем-то, что просто нельзя у него забрать.       Он одевается медленно, словно перерождение самого себя: с другим детством, прошлым и наполнением. Всполохи красок скрываются под футболкой, и Ральф выходит за дверь, спокойной поступью приближаясь к окну.       Выдох приминает к стеклу занавеску — Ральф осторожно отводит её в сторону: почти ничего не видно… только тихонько, как слабые мазки, прорезаются сквозь снег тени уже родных ему ёлок.       Деревья качаются от ветра, как бы кивая головой. Серые верхушки их теней скользят то вверх, то вниз по кривой сугробов и на мгновение — только на мгновение — становятся значительно выше крыши.       По спине пробегает дрожь, и Ральф задёргивает занавеску.       — Чушь какая…       Слова странно горчат на языке: как будто неправда.       Ральф сбегает вниз по лестнице. Ёлки выше крыши… Чушь, чушь…       Ральф замирает на ступеньке.       Джерри говорит с кем-то — с кем-то чужим… Пальцы его вцепились в дверь так, как утопающий цепляется за соломинку, и сам он весь втиснулся в дверной проём, словно бы пытаясь загородить собой собеседника и роящуюся за его спиной метель. Ральф видит лишь кусочек чужой облепленной снегом шапки, но почему-то сердце его падает… В голове только ёлки — чёртовы высокие ёлки.       Незнакомец бросает на него тёмный взгляд из-за плеча Джерри.       «Всё кончено», — думает Ральф.       Джерри следит за взглядом и оборачивается: лицо его непривычно бледное, а глаза… такими смотрят на умирающих. Прежде Ральф видел такие лишь у Саймона.       — Ральф… — еле слышно произносит Джерри, и от него это звучит как «прощай».       — Ральф, — повторяет незнакомец: голос у него уверенный, с приятной хрипотцой; в нём слышится любопытство — не безобидное, а то, с каким собака обнюхивает кролика.       Он выступает вперёд — Джерри беспомощно прижимается к дверному косяку, — и поднимает голову, подставляясь свету. Теперь Ральф видит, что он молод и даже красив — до неприличного красив. Без особого труда черты его лица складываются в хорошую картинку: на красных от мороза щеках темнеют аккуратные родинки, а в уголках улыбки видны очаровательные ямочки.       — Не бойся. Я тебя не трону, — льётся его голос, но Ральф не слушает — Ральф смотрит прямо в его глаза: тёмные, как ствол дерева, как земля с кладбища. Глаза не моргают, но изучают его так внимательно, как не изучали даже врачи. — Ты знаешь, кто я?       «Неприятный гость», — хочет ответить Ральф, но качает головой.       Ещё прежде, чем размыкаются его губы, он понимает.       — Моё имя — Коннор. Оно тебе знакомо?       Всего какие-то жалкие три ступеньки отделяют его от КО — того самого, чьё имя стояло рядом с РА9 и заставило Джерри обратиться в бегство.       Коннор продолжает улыбаться. Возле глаз нет смеющихся морщинок — его лицо прекрасно, как застывшая маска.       — Я вижу, что знакомо.       Он поворачивается к Джерри — тот всё ещё стоит у дверного косяка, обдуваемый жестоким зимним ветром. Домашние штаны хлопают у щиколоток. «Всё кончено».       — Затвори дверь, Джейкоб. Не видишь, он дрожит от холода?       Джерри переводит на него полный отвращения взгляд и захлопывает дверь. Становится очень-очень тихо: кажется, что тишину можно рвать на лоскуты.       — Не называй меня так, — шепчет Джерри, отвернувшись к двери.       Ральф не видит лица Коннора, но уверен, что на нём всё та же застывшая улыбка.       — Имя отца до сих пор расстраивает тебя? Прошло так много…       — Что ты здесь делаешь? — перебивает его Джерри.       — То же, что и ты: прячусь от метели, — просто отвечает Коннор, как бы между делом стряхивая снег с шапки и кожаной куртки. Одежда его простая, до подозрительного неприметная, как если бы он пытался смешаться с толпой. — Так холодно, что собаки воют. Одна как раз бегала возле дома. Линда, верно?       Джерри медленно кивает.       — Я так и понял, что ты здесь. К тебе всегда животные шли, — говоря, Коннор снимает с себя куртку, как делает хозяин, возвращаясь домой. — Вот, повесь её куда-нибудь. — Оставшись в сером неприметном свитере, он вручает куртку в руки Джерри. Тот не двигается с места. — И я бы не отказался от кофе.       — Здесь тебе не кофейня, — холодно отзывается Джерри.       — Конечно, нет. Я не хотел сказать, что здесь кофейня… — Коннор осматривается. — Надо же, даже стульев нет. Для меня не найдётся?       — Ну естественно, — сквозь зубы. — Ральф, принеси ему стул.       Ральф благодарно выдыхает: он рад возможности сбежать на второй этаж от этого человека; но Коннор вдруг останавливает его:       — Нет, нет… Нехорошо тебя гонять. Пусть Джейкоб принесёт.       Он и вправду специально использовал ненавистное для Джерри имя, понимает Ральф, и Коннор в его глазах становится отвратительным, чудовищным существом. Судя по взгляду, Джерри видит его точно таким же.       — Не боишься же ты, в самом деле, оставить его со мной наедине? — спрашивает Коннор, увидев, что Джерри не двигается с места. — Должно быть, тебе есть что скрывать?       — Вот ещё, — фыркает Джерри, но Ральф видит напряжение в его позе. — Ты можешь получить ответ на любой свой вопрос.       — Это прекрасно, — отвечает Коннор. В его голосе бурлит удовольствие. — И я получу. За чашечкой кофе.       Лицо Джерри скрывает тень. Он спешит вверх по лестнице, мимоходом бросая на Ральфа обеспокоенный взгляд. Только бы он мог ему подсказать, что делать… Но он скрывается на втором этаже, и Коннор немедленно обращается к Ральфу:       — И давно ты здесь?       Тёмные глаза изучают, сканируют его. Ральф чувствует, что не может молчать.       — Какое-то время…       — Несколько дней?       Не в силах уточнить, Ральф кивает, и Коннор награждает его мягкой улыбкой.       — Не переживай. Тебя могло взволновать его поведение… Вот и он.       Джерри торопливо спускается с лестницы и с раздражённым видом вручает Коннору стул.       — Сиди сколько влезет.       — Премного благодарен.       Коннор наклоняет голову: шапка выглядит теперь совсем странно; он придвигает стул к кухонной стойке и садится, оглядываясь по сторонам и словно не желая испачкаться обо что-то.       — Думаю, ты достаточно проницателен, чтобы знать мой главный вопрос.       Джерри кивает: должно быть, он несколько пришёл в себя, потому что выглядит увереннее.       — Это Ральф, мой новый знакомый. Он шёл в город и попал в метель, так что остался переночевать.       Ральф холодеет. Улыбка Коннора напоминает оскал.       — Так он здесь всего день?       — Даже меньше. Это удовлетворяет твой интерес?       — Напротив… — Коннор подпирает голову рукой. — Я полагал, что он всего лишь краткое спасение от одиночества, но теперь думаю о большем.       Глаза Джерри расширяются: кажется, он догадывается, что эта ложь не сошлась с его, Ральфа, ложью; однако он быстро берёт себя в руки.       — Допустим, не ночь, а несколько ночей. Но не обязан же я тебе отчитываться о том, что я делаю в собственной постели? Не могу ли я скрыть такие подробности?       Коннор кивает.       — Можешь. И люди чаще всего скрывают именно их, поэтому это хорошая ложь.       — Это не ложь, — хмурится Джерри, — это уже твои выдумки.       — Может, я бы тебе и поверил, если б он лгал так же хорошо, как ты.       Джерри бросает на Ральфа быстрый взгляд.       — И что же ты считаешь ложью?       — Его статус, — мягко отвечает Коннор. — Сперва ты представил его бедным путником, теперь пытаешься выдать за любовника… Но после того, что я узнал на твоей работе, я вряд ли поверю в то, что тебе сейчас нужен любовник, Джейкоб.       Джерри бледнеет.       — Ты был на моей работе? В парке?       — Да, неприятный случай. Могу тебя успокоить: далеко не каждый готов был рассказывать о тебе. Вероятно, ты им нравился.       Джерри выглядит так, словно его сейчас вырвет.       — Так что я не поверю, что Ральф — твой дружок на пару ночей. Да и посмотри, как он покраснел, — Коннор указывает на Ральфа так, словно он предмет интерьера, — вряд ли он в этих делах сильно опытен.       — На что ты намекаешь? — севшим голосом спрашивает Джерри.       — На то, что ты рассказал ему, кто ты, — Коннор переводит взгляд на Ральфа, — рассказал про РА9.       Стены вытягиваются — Ральфу кажется, он падает в пропасть: на глубину этих чёрных, широких от удовольствия зрачков.       — И теперь я вижу, — слова его бьют набатом, — что я не ошибся.       Коннор поднимается и стягивает шапку: на виске, рядом с прядкой волос, — маленький выжженный круг, отдалённо напоминающий тот, который Джерри рисовал ему в больнице. Он не улыбается, и теперь его лицо кажется более искренним.       — Ты понимаешь, кто я, Ральф? — спрашивает Коннор, и Ральф мотает головой, напуганный до полусмерти. — Я Соратник — один из множества. Мне дозволено знать об РА9 и быть рядом с Ним. Тебе, Ральф, это тоже было дозволено — поэтому выбирай, как больше нравится: либо я убью тебя…       Он слышит сдавленный вздох Джерри.       — …либо завтра ты станешь Соратником.       И вновь на его лице зажигается дружелюбная улыбка. Коннор протягивает ему ладонь.       — Готов ли ты пойти на такой шаг?       — Нет, — сдавленно шепчет Джерри, тяжело опирающийся на стойку. Но Ральф не в силах посмотреть на него, не в силах оторвать взгляд от Коннора.       — Что это значит?       — Это значит, что всю свою жизнь ты посвятишь РА9: сначала ты принесёшь жертву, а потом все твои дела будут в Его пользу, и… — лицо Коннора становится почти ласковым, — …ты больше никогда с ним не расстанешься.       Ральф сейчас же жмёт ему руку: она холодная, как камень, а хватка до боли крепкая.       — Я приду завтра, — объясняет Коннор, не отпуская его ладонь, — и если тебя не будет на месте, то…       — Я буду здесь, — обещает Ральф, почти задыхаясь: его сердце бьётся так быстро, что он не поспевает за ним. — Но что за жертву я должен принести?       — О, это мелочь: нужно лишь отдать мне то, что я попрошу. Обычно выбрать нелегко, но с тобой, кажется, очевидно...       Коннор выпускает его руку и усмехается.       — Будь у тебя такой же характер, Джейкоб, — тот человек из парка не смог бы с тобой совладать.       Коннор надевает шапку, набрасывает кожаную куртку — спина ровная, движения выверенные, — твёрдым шагом он идёт к двери и на прощание бросает:       — Завтра — очень важный день.       Хлопает дверь.       Ральф поворачивается к Джерри, но тот вдруг срывается с места и взбегает вверх по лестнице. Сердце колотится как сумасшедшее. Не в силах бежать, Ральф медленно идёт вслед за ним. Чёртовы ёлки, думает он, чёртовы ёлки, переросшие крышу… Ноги его слабеют с каждым шагом — у двери в спальню он уже почти не может стоять.       Джерри сидит на краю кровати. Ладони его скрывают лицо.       — Джерри, я…       Ральф замирает, не зная, что сказать: впервые в жизни он видит, как Джерри плачет.       — Жертва... — прорывается сквозь всхлипы. — Я знаю его... Я знаю, что он выберет...       Плечи его сотрясаются от сдерживаемых рыданий.       — Твоё зрение, Ральф... Он захочет... — не в силах договорить, Джерри вновь скрывается за ладонями.       Ральф оседает на пол: он слышит, как хохот отца становится грохотом поезда — поезда, который едет его раздавить. ___